— Да. Устают, несут потери, снабжение растягивается.
Павлов, молчавший всё это время, вдруг подался вперёд. На его сером лице проступило выражение, которое Тимошенко знал хорошо, — не злость, не страх, а та особая разновидность честности, которая приходит к людям, когда они слишком устали, чтобы притворяться.
— Семён Константинович, они всё равно сильнее. У них авиации больше, танков больше, пехоты. Мы задерживаем, но не останавливаем.
Тимошенко посмотрел на него. Павлов говорил правду, и оба это знали. Немецкая машина была огромной, отлаженной, напитанной двумя годами победоносной войны. Советская собрана за пять лет из того, что успели, и скреплена проволокой, надеждой и приказами Сталина. Она скрипела, но пока держалась.
— Не должны останавливать, — сказал Тимошенко. — Должны задерживать. Изматывать. Время нам важнее территории.
— Минск сдадим?
Слово повисло между ними, тяжёлое и неудобное, как предмет, который никто не хочет брать в руки. Тимошенко посмотрел на Павлова долго — не потому что думал над ответом, ответ он знал, а потому что хотел, чтобы Павлов увидел в его глазах уверенность, а не сомнение.
— Если придётся, то да. Сохраним армию — вернём Минск. Потеряем армию — потеряем всё.
Павлов хотел возразить — Тимошенко видел, как дёрнулся мускул у него на скуле, как он набрал воздух и не выпустил. Не возразил. Кивнул.
— Понял.
— Дмитрий Григорьевич, — Тимошенко наклонился чуть вперёд и заговорил тише, так, чтобы Климовских в углу не слышал, хотя тот наверняка слышал каждое слово, — я знаю, что вы думаете. Думаете обвинят в сдаче города. Трус, паникёр, расстреляют. — Он выдержал паузу. — Не расстреляют. Приказ от Сталина прямой — сохранять армию. Выполняйте приказ, всё остальное не ваша забота.
Павлов выдохнул. Коротко, через нос, как человек, которому вынули занозу.
— Спасибо.
Телефон зазвонил — средний из трёх, тот, что был подключён к прямой линии с фронтом. Тимошенко поднял трубку привычным, уже автоматическим движением.
— Слушаю.
— Товарищ нарком, Карбышев на проводе. Просит доложить.
— Соединяйте.
Щелчок, шорох, далёкий треск помех и голос. Знакомый, чуть хрипловатый.
— Дмитрий Михайлович?
— Я, товарищ нарком.
— Как обстановка?
— Держимся. Третий день. Немцы штурмуют дважды в сутки, откатываются. Укрепрайон номер шестьдесят четыре стоит. Потери есть, но терпимые.
— Боеприпасы?
— Половина израсходована. — Голос на мгновение стал суше, точнее, как у бухгалтера, перечисляющего статьи расхода. — Если подвезут, ещё три дня продержимся. Если нет, то два.
— Подвезём. Приказ на отход получили?
Пауза. Секунда, две. Тимошенко слышал в этой паузе всё и упрямство старого фортификатора, который всю жизнь строил укрепления и не привык их оставлять, и понимание того, что приказ есть приказ, и тихую, глубокую обиду человека, которого просят отступить от дела его жизни.
— Получил. Но пока держимся. Отойдём, когда прижмёт совсем.
— Дмитрий Михайлович. — Тимошенко сделал голос твёрже. — Вы обещали товарищу Сталину, что будете отходить вовремя. Помните?
— Помню.
— Тогда держите обещание. Не геройствуйте. Отходите, когда станет критично, не позже.
— Понял, товарищ нарком. Отойду.
— Хорошо. Держитесь.
Положил трубку. Карбышев. Шестьдесят лет, генерал-лейтенант, инженер, фортификатор. Человек, который умел строить из бетона и земли такие вещи, что немцы ломали о них зубы третий день. Упрямый как бык. Но обещание дал Сталину, а Сталину не врали даже те, кто врал всем остальным.
Климовских кашлянул негромко — так кашляют, когда хотят обратить на себя внимание, но не решаются перебить чужие мысли.
— По авиации. Западный округ, потери за три дня — двадцать восемь процентов машин. Из них двенадцать на земле, шестнадцать в воздухе. Рассредоточение сработало.
— Значит всё же не треть на земле как нам докладывали ранее. Какие потери несут немцы?
— По донесениям лётчиков до восьмидесяти самолётов сбито подтверждённо. Ещё сорок вероятных. А по докладам ранее… Часть самолётов на земле удалось привести в порядок, они просто выглядели так что только на слом…
— Не преувеличивают? Как с потерями от бомбардировок?
Климовских позволил себе слабую улыбку — первую за трое суток.
— Преувеличивают, конечно. Делим на два — сорок подтверждённых, двадцать вероятных. Всё равно хорошо.
Тимошенко считал в уме. Двадцать восемь процентов советских потерь, десять немецких. Соотношение скверное.
— Радары работают?