— Работают. Засекают налёты, передают координаты, истребители поднимаются заранее. Немцы удивлены. Не понимают, как мы их встречаем в воздухе каждый раз.
— Пусть не понимают. Дальше?
— Партизаны. Донесения с мест — за три дня шестнадцать диверсий. Взорван мост под Слуцком, немецкий эшелон задержан на восемь часов. Подожжён склад горючего в Залесье, уничтожено двести бочек бензина. Перерезан телефонный кабель на трёх участках. Мелочь, но регулярно.
Тимошенко усмехнулся.
— Тайники работают.
Павлов кивнул.
— Немцы нервничают. Ловят, расстреливают заложников. Но партизаны из леса, не поймаешь.
— Пусть нервничают, — сказал Тимошенко.
Он встал из-за стола, впервые за несколько часов и подошёл к окну. Ноги затекли, и он постоял, переминаясь, пока кровь не вернулась. Внизу, на площади перед штабом, стоял грузовик с откинутым бортом: солдаты грузили ящики, передавая их по цепочке, молча и быстро. Эвакуация документов. Рано или поздно штаб придётся переносить на восток.
Совещание продолжалось ещё два часа. Разбирали каждое направление, каждую дивизию, каждый узел обороны. Северное — немцы обходят Полоцк, идут к Витебску, темп медленный, тридцать километров в сутки. Южное — Барановичи держатся, немцы штурмуют, несут потери; город важен как железнодорожный узел, если возьмут — снабжение их улучшится, а этого допускать нельзя. Центральное — прямо на Минск, главный удар, темп выше, сто сорок километров за три дня. До Минска ещё сто сорок. Четыре дня пути, если темп сохранят. Шесть, если замедлятся.
— Укрепления вокруг Минска готовы? — спросил Тимошенко, хотя знал ответ. Спрашивал для Павлова — тому нужно было услышать, что город не беззащитен.
Климовских кивнул.
— Три линии обороны. Первая в тридцати километрах, вторая в пятнадцати, третья по окраинам. Окопы, противотанковые рвы, огневые точки. Население помогает — копают, таскают, эвакуируются параллельно.
— Гарнизон?
— Двадцать тысяч в самом городе. Ещё тридцать на подступах. Артиллерия, танки, авиация на аэродромах в тылу.
— Хватит на неделю?
— Если резервы подойдут, да. Если нет — дня три-четыре. Но насколько я знаю сейчас все доступные силы втянуты в бои.
— Резервы подойдут. Уже выдвигаются.
Павлов, до сих пор молчавший, потёр лицо ладонями — медленно, сверху вниз, как будто пытался стереть усталость — и спросил:
— Семён Константинович, а сколько мы реально продержим Минск? Когда немцы подойдут.
Тимошенко не стал отвечать сразу. Посмотрел на карту, на цифры, нацарапанные карандашом на полях, на концентрические круги вокруг города. Подумал о резервах, о снабжении, об авиации. О людях, которых он знал по именам и которые сейчас копали окопы в тридцати километрах отсюда.
— Десять дней. Может, двенадцать. При условии, что резервы вовремя, снабжение работает, авиация прикрывает. Если что-то сломается, то само собой меньше.
— В Москве знают?
— Знают. Сталин сказал — держите как можно дольше, но армию сохраняйте.
Телефон снова зазвонил. Московский.
— Нарком Тимошенко.
— Товарищ нарком, Москва на связи. Товарищ Сталин.
— Соединяйте.
Щелчок. Секунда тишины, за которую Тимошенко успел выпрямиться в кресле, хотя Сталин не мог его видеть.
— Семён Константинович.
— Слушаю, Иосиф Виссарионович.
— Обстановка на фронте?
Тимошенко доложил коротко — Брест, Гродно, Минск, направления, темп, потери. Говорил чётко, без лишних слов, так, как привык докладывать Сталину: факты, цифры, оценки. Сталин слушал молча, не перебивая, и Тимошенко знал, что на том конце провода он сидит с трубкой у уха, и, может быть, делает пометки в блокноте тем коротким, жёстким почерком, который невозможно было прочитать никому, кроме Поскрёбышева.
— Минск удержим? — спросил Сталин, когда он закончил.
— Когда немцы подойдут — дней десять продержим. Может, двенадцать.
— Достаточно. Резервы подходят, ещё двадцать дивизий к концу недели будут. Как вам новое оружие?
— РПГ и карабины. Донесения с мест — работает отлично. Где есть — танки жгут, пехоту косят.
— Мало?
— Мало. Но нового оружия всегда мало.
— Производство наращивается. Не обещаю что вы получите его в первую очередь, но вы в приоритете.
Сталин помолчал. Тимошенко ждал — он знал эти паузы, знал, что за ними всегда следует вопрос, ради которого Сталин и звонил.
— Семён Константинович. Немцы идут медленнее, чем планировали?
— Да. По нашим расчётам, они должны были к третьему дню быть в ста километрах от Минска. Они в ста сорока. Сорок километров отставания. День-полтора задержки. К Минску позже подойдут, чем планировали.