За полночь зашёл Павлов. Сел напротив, как днём, но выглядел иначе — бледнее, тише, и глаза у него были не усталые, а какие-то другие, глубокие, как будто он долго смотрел в темноту и темнота начала смотреть в ответ.
— Семён Константинович, можно вопрос?
— Можно.
— Вы верите, что мы победим?
Тимошенко посмотрел на него. Задал бы этот вопрос кто-нибудь другой — на совещании, при свидетелях, — он бы ответил уверенно и коротко, как полагается наркому. Но сейчас была ночь, кабинет был пуст, и Павлов спрашивал не командующего — спрашивал человека. Человека, который знал не больше его, но которому верили чуть больше.
— Дмитрий Григорьевич, я знаю, что мы не сдадимся. Будем драться до конца.
— А если не хватит сил?
— Тогда не хватит. Но попытаемся. Других вариантов нет. А вас пожалуй с такими вопросами перевести бы куда нибудь, пока не услышал кто не нужно.
Павлов кивнул. Встал, постоял секунду — и Тимошенко показалось, что он хочет что-то ещё сказать, что-то личное, но не сказал. Повернулся и вышел.
Тимошенко остался один. Встал, подошёл к карте на стене. Красные стрелки отползали на восток, синие толкались за ними следом. Минск в центре — маленький красный кружок среди концентрических линий обороны. Город, в котором он стоял сейчас. Город, в котором за окном спали и не спали люди, которые ещё не знали, что через неделю здесь, возможно, будут немцы.
Телефон зазвонил. Он поднял трубку.
— Слушаю.
— Товарищ нарком, радиограмма от Жукова. Прибалтийский фронт.
— Читайте.
— «Рига держится. Немцы подошли к окраинам, бои в пригородах. Оцениваю — три-четыре дня продержимся. Авиация работает, но дыра в радарах даёт о себе знать. Бомбардировщики немецкие прорываются к Ленинграду. Перехватываем что можем, остальные проходят. Требуются резервы.».
— Передайте Жукову — резервы выдвигаются. Держите Ригу как можно дольше, Ленинград прикрывайте чем есть.
— Есть, товарищ нарком.
Положил трубку. Дыра в радарах. Одна из двух проблем, которые Сталин не успел закрыть за пять лет. Вторая — инициатива командиров: слишком многие ждали приказа вместо того, чтобы действовать, слишком многие боялись ошибиться больше, чем боялись немцев. Обе проблемы били сейчас, и обе невозможно было решить приказом.
Ленинград бомбят. Не так страшно, как могло бы быть, радары западного направления перехватывали часть налётов, но бомбят. Люди гибнут. Дети, женщины, старики. Те, кого не успели вывезти, те, кто не захотел уезжать. Были и такие, приказать конечно можно, но не гоняться же за каждым таким по городу если на его место в грузовике тут же находится десяток другой людей. Ничего не поделаешь. Везде не успеть, всё не закрыть. Сделали что смогли. Остальное как получится.
Утро началось не с кофе. Климовских принёс чай. Горячий, сладкий, четыре ложки сахара, Тимошенко видел, как он их клал. Пил, обжигался, не замечал. Сахар на войне не роскошь, а топливо.
— Владимир Ефимович, сводка к утру?
— Немцы продвинулись ещё на двадцать пять километров по центральному направлению. До Минска сто пятнадцать. Темп замедляется — вчера шли быстрее.
— Что от Карбышева?
— Отошёл ночью. Укрепрайон оставил, немцы взяли. Гарнизон вывел без потерь, организованно. Обещание сдержал.
— Слава Богу, — сказал Тимошенко, и сказал это серьёзно, без иронии, хотя в Бога не верил. — Хоть один генерал голову бережёт.
Вошёл Павлов. Лицо свежее — видно, спал ночью, и Тимошенко не стал его за это осуждать: командующий фронтом, не выспавшийся, опаснее любого немца. Хотя… а где от спрашивается другого командующего возьмет? Других командующих у него нет, приходится работать с чем… вернее с кем есть.
— Семён Константинович, совещание в девять?
— Соберите командиров, разберём обстановку.
Совещание длилось три часа. Командиры дивизий, корпусов, штабы. Разбирали каждое направление, и Тимошенко смотрел на их лица — одинаково серые, одинаково усталые, одинаково решительные — и думал, что вот они, детали его машины. Живые, дышащие, смертные детали.
Он слушал, задавал вопросы, отдавал приказы. Резервы в Минск, укреплять третью линию. Артиллерию подтянуть, противотанковые рвы дорыть. Авиацию перебросить на прикрытие города. Партизанам — бить снабжение: склады, дороги, мосты, чем больше, тем лучше. Карбышеву — новую позицию, укрепрайон восемьдесят один, держать до приказа на отход.