— У меня к вам вопрос, Алексей Павлович. Чисто профессиональный, из любопытства. Вы ведь работаете с документацией по оборонным заводам?
Лебедев напрягся.
— В определённой степени. Почему вы спрашиваете?
— Как я сказал, любопытство. Мы в посольстве следим за развитием советской промышленности — это часть нашей работы, ничего секретного. — Он улыбнулся, стараясь выглядеть безобидным. — Меня интересует оружейное производство. Тула, Ковров, эти места. Есть какие-нибудь новости оттуда?
Лебедев молчал. Его лицо стало замкнутым, осторожным.
— Почему вас это интересует?
— Торговые вопросы. Германия покупает у СССР многое — нефть, зерно, руду. Возможно, в будущем речь пойдёт и о технологиях. Мы хотим понимать, что вы производите, на каком уровне находятся ваши разработки.
Это была ложь, и они оба это знали. Но ложь была удобной, она давала Лебедеву возможность притвориться, что он не делает ничего предосудительного, просто отвечает на невинные вопросы иностранного коллеги.
— Я мало знаю о конкретных заводах, — сказал он наконец. — Это не мой отдел.
— Понимаю. Но, может быть, вы слышали что-нибудь? Слухи, разговоры в коридорах? Вы же знаете, как это работает — иногда самое интересное узнаёшь не из официальных документов.
Лебедев допил свою рюмку, налил ещё. Рихтер ждал.
— Я слышал кое-что, — сказал Лебедев, понизив голос. — Не знаю, правда ли это. Говорят, в Коврове запустили какой-то новый проект. Что-то связанное с патронами.
— С патронами?
— Новый калибр. — Он пожал плечами. — Я не специалист, не понимаю, зачем это нужно. Но люди в наркомате говорят, что проект курируется на самом верху. Очень высокий приоритет.
На самом верху. Рихтер почувствовал, как внутри что-то сжалось — то ощущение, которое появлялось, когда интуиция оказывалась права.
— Кто курирует?
Лебедев покачал головой.
— Этого я не знаю. Говорят кто-то из наркомата вооружений. Или выше. Я не спрашивал, не моё дело.
Рихтер кивнул, стараясь не выдать волнения.
— Спасибо, Алексей Павлович. Это очень интересно.
— Вы… вы не будете использовать это против меня?
— Что вы. Мы просто разговаривали. Два человека, которые случайно оказались за одним столиком в ресторане.
Он достал из кармана конверт, положил на стол между ними. Лебедев посмотрел на него, потом на Рихтера.
— Что это?
— Благодарность. За приятную беседу.
Лебедев помедлил. Потом взял конверт, убрал во внутренний карман пиджака. Его руки уже не дрожали — они были совершенно неподвижны, как у человека, который только что пересёк черту и понял, что назад дороги нет.
— Если у вас будут ещё вопросы… — начал он.
— Я дам знать.
Рихтер вернулся в посольство к полуночи. Поднялся в свой кабинет, зажёг лампу, сел за стол.
Новый калибр. Не винтовочный, не пистолетный. Что-то между.
Он был прав. Интуиция не подвела.
Теперь нужно было решить, что с этим делать. Можно было написать отчёт в Берлин — сухой, осторожный, с оговорками и вопросительными знаками. Берлин прочитал бы, кивнул, возможно, запросил бы дополнительную информацию. Или не запросил бы — там было много других забот, Россия пока не стояла в центре внимания.
А можно было попытаться узнать больше. Найти кого-то ближе к источнику — в Коврове, в Туле, в наркомате вооружений. Понять, что именно русские разрабатывают, на каком этапе находится проект, когда ждать результатов.
Рихтер думал о немецкой армии о вермахте, который за полтора года войны не потерпел ни одного серьёзного поражения. О танковых колоннах, которые прошли через Польшу, Францию, Норвегию. О люфтваффе, которое господствовало в небе над Европой. О планах, которые, как он подозревал, уже составлялись где-то в кабинетах Генерального штаба планах, направленных на восток.
Если война с Россией начнётся — а в том, что она начнётся, Рихтер почти не сомневался, — вермахт столкнётся с противником, который на первый взгляд казался слабым и неорганизованным. Финляндия это подтвердила. Все данные это подтверждали.
Новые танки. Новые радиостанции. Учения с упором на скорость реагирования. И теперь новое оружие, новый калибр, проект, который курируется «на самом верху».
Рихтер не знал, что всё это означает. Возможно, ничего. Возможно, русские просто делали то, что делали всегда — много шума, много планов, мало результатов. Но у него было ощущение — то самое, неоформленное, тянущее, — что на этот раз всё иначе.
Он взял чистый лист бумаги и начал писать отчёт. Осторожно, взвешенно, без громких выводов. Факты, наблюдения, предположения. Пусть Берлин сам решает, что с этим делать.