Охрана была небрежная, и Иван, полжизни проходивший по лесам, где ошибка стоит жизни, смотрел на неё с тем снисходительным удивлением, с каким опытный зверолов смотрит на городского, поставившего капкан не той стороной. Два часовых. Один у школы, второй у склада. Ходят по кругу, встречаются на углу, останавливаются, разговаривают, курят. Курят — ночью, с огоньком, который видно за триста метров. Расслабились. Фронт далеко, на востоке, а здесь — деревня, тишина, молоко у местных можно выменять на сигареты. И чему тут удивляться если в этих краях живёт столько… как их называют… кала… что-то там. Нет не все конечно. Но как говорится даже бочку мёда можно испортить ложкой известной субстанции.
Рядом лежал Григорьев. Этого Иван не знал по-настоящему — знал только, что пришёл из города в первый день войны, что ходит тихо, говорит мало. Воевал раньше — где, когда, не говорил, но по повадкам видно: по тому, как ложится лицом от огня, как ест быстро, не жуя, как спит чутко, просыпаясь от любого звука. Григорьев пришёл с инструкцией из тайника и рацией в вещмешке, организовал группу за два дня и стал командовать так, будто делал это всю жизнь. Иван слушался. Не потому что боялся — лесной человек мало кого боится, — а потому что видел: этот знает, что делает.
— Сколько их там? — прошептал Григорьев, не поворачивая головы. Губы едва шевелились.
— В складе? Не знаю. Днём видел, как цистерны возили. Штук двадцать бочек точно есть. Бензин.
— Охрана?
— Два часовых. Меняются каждые два часа. Ближайший патруль в километре, у шоссе.
— Успеем?
— Если быстро.
Григорьев посмотрел на часы — немецкие, трофейные, снятые с убитого мотоциклиста на второй день войны. Полночь. Луна ущербная, тонкая, как обрезок ногтя, и света от неё было мало, — а для них чем меньше света, тем лучше.
Он свистнул — тихо, коротко, — и из темноты, из травы, как будто из самой земли, поднялись ещё трое. Петька — молодой, девятнадцать лет, тракторист из соседнего колхоза, руки сильные, но дрожали. Степан кузнец, сорок пять, молчаливый, широкий, с кулаками как кувалды. Михайло школьный учитель, тридцать два года, преподавал арифметику, а теперь учился совсем другому счёту. Группа. Десять человек было, но пятеро ушли вчера мост минировать у Слуцка.
— Действуем как учили, — Григорьев говорил шёпотом, но каждое слово падало отдельно, как гвоздь в доску. — Иван и Степан — часовых. Бесшумно, ножами. Петька и Михайло — со мной, к складу. Тол под цистерны, детонатор, фитиль на пять минут. Уходим лесом, на север. Вопросы?
Никто не ответил. Иван посмотрел на Степана. Кузнец кивнул — медленно, тяжело. Нож у Степана был свой, кузнечный, сделанный из обломка рессоры. Иван видел его длинный, узкий, с деревянной ручкой, обмотанной кожей. Хороший нож.
Они поползли через поле. Трава была высокая по пояс стоячему, по уши лежачему. Мокрая от росы, она липла к рукам, к лицу, к одежде, и ползти в ней было всё равно что плыть в холодной каше. Иван полз впереди, он знал это поле, ходил по нему сто раз, осенью собирал грибы на опушке, зимой ставил петли на зайцев. Двести метров до деревни. Сто. Пятьдесят.
Часовой у склада был виден хорошо. Молодой немец — лет двадцать, может, двадцать два. Худой, сутулый, винтовка висела на плече небрежно, как палка. Курил. Огонёк папиросы вспыхивал, высвечивая узкое лицо с длинным носом и впалыми щеками. Смотрел в никуда — не в поле, не на дорогу, а куда-то вверх, на звёзды, может быть. Скучно ему. Война идёт где-то на востоке, танки грохочут, самолёты гудят, а он стоит тут, в деревне, посреди ночи, и стережёт бочки с бензином, которые никто не украдёт.
Иван подполз сзади. Тихо, как зверь — потому что он и был зверь в эту минуту, и ничего человеческого в нём не осталось, только мышцы, и дыхание, и нож в правой руке, и цель впереди. В лесу он учился подкрадываться пятьдесят лет. Лось слышит за сто метров, чуткий, поворачивает голову на хруст ветки, на шелест листа. Он подходил к лосю на десять.
Встал за спиной. Одно движение — левую руку на рот, правой нож в шею, под ухо, туда, где бьётся жила. Резко. Сильно. Немец дёрнулся всем телом — как рыба на остроге, — захрипел, руки его метнулись к горлу, пальцы скребанули по руке Ивана, и Иван почувствовал, какие они тонкие, мальчишеские, с обгрызенными ногтями. Держал, пока не затих. Опустил на землю осторожно, чтобы винтовка не брякнула. Вытер нож о траву. Рука не дрожала. Он удивился этому и тут же забыл.
Степан снял второго у школы. Так же бесшумно — только глухой звук, короткий хрип, и тишина. Григорьев с Петькой и Михайлом побежал к складу. Сарай — большой, почерневший, с просевшей крышей — стоял на отшибе, у самой околицы. Двери не заперты, зачем запирать, часовой же есть. Был. Внутри цистерны, бочки железные, двухсотлитровые, составленные в два ряда. Бензин. Запах такой, что першило в горле и слезились глаза.