— Как снизить?
— Обучение. Стрелять и сразу менять позицию. Не торчать на месте. — Ванников покачал головой. — Но в бою это сложно. Руки трясутся, голова не соображает. Люди стреляют и стоят, как вкопанные.
Королёв кивнул. Война. Он делает оружие здесь, в тылу, на чистом столе, с чертежами и карандашами. Используют его там, на фронте, в грязи, в крови, под огнём. Между его чертежом и тем солдатом, который поднимает трубу на плечо, — тысяча километров и пропасть, через которую не перешагнуть. Он может сделать оружие легче, точнее, дальнобойнее. Он не может сделать солдата храбрее.
Глава 41
Подступы
Запасной командный пункт располагался в подвале бывшего отделения Госбанка на улице Комсомольской — приземистого, серого здания с колоннами, построенного ещё при Николае и пережившего с тех пор три войны, две революции и одну реконструкцию. Стены были толстые, метровые, из кирпича, который за полвека потемнел и пропитался сыростью, и в подвале пахло так, как пахнет во всех старых подвалах — землёй, плесенью и чем-то кислым, затхлым, чего нельзя вывести никакими средствами. Тимошенко спустился сюда два дня назад и с тех пор выходил наверх только покурить.
Переезд был ночной, быстрый, без огней — три машины с документами, связисты с катушками провода, охрана. Основной штаб — тот самый, с балконом, с видом на площадь — стал слишком заметен. Немецкие разведчики летали каждый день, и Тимошенко не сомневался, что здание уже помечено на какой-нибудь карте в каком-нибудь штабе группы армий «Центр» крестиком и надписью «Hauptquartier». Ждать, пока прилетят бомбардировщики, он не стал.
Утро седьмого дня войны началось с того, что перегорела лампочка над столом, и Тимошенко пришлось читать сводку при свете керосинки, которую принёс ординарец. Керосинка чадила, воняла, огонёк дрожал и тени от карандашей, разложенных на карте, прыгали по бумаге, как живые, и казалось, что синие стрелки немецкого наступления шевелятся.
Климовских докладывал стоя голос его был ровный, сухой, штабной, без эмоций, как голос диктора, читающего сводку погоды. Только погода была нехорошая.
— Северный участок. Немцы прорвали первую линию обороны в районе Молодечно. Две пехотные дивизии, усиленные танковым батальоном. Гарнизон отошёл на промежуточный рубеж, потери около четырёхсот человек. Немцы заняли позицию и продолжают движение.
— Темп?
— Двадцать километров за сутки. Замедляются — дороги разбиты, мосты взорваны, партизаны работают в тылу. Но идут.
— Расстояние до города?
— Пятьдесят два километра по прямой. По дорогам шестьдесят-шестьдесят пять.
Пятьдесят два километра. Тимошенко посмотрел на карту, карандашом провёл линию от синей отметки до красного кружка Минска. Линия была короткая, как палец. При темпе двадцать километров в сутки — три дня. Если не замедлим ещё, то два с половиной.
— Южный участок?
— Держится. Немцы давят, но без танков. Пехота, артиллерия. Наши контратакуют, сбивают с позиций. Потери — примерно равные. Барановичи потеряны, немцы используют железнодорожный узел, снабжение у них улучшилось. Партизаны жгут что могут.
— Центральный?
— Тихо. Пока.
«Пока» было ключевым словом. Тихо это не хорошо, это передышка, после которой ударят ещё сильнее. Тимошенко знал это и Климовских знал, и оба молчали об этом, потому что говорить об очевидном — тратить время, которого нет.
— Что от Карбышева?
Климовских помедлил.
— Укрепрайон восемьдесят один. Немцы обходят с севера. Дмитрий Михайлович просит разрешения держать ещё сутки. Говорит, позиции хорошие, глубокие, бетонированные. Жалко бросать.
Тимошенко поднял трубку. Связь была отвратительная — треск, помехи, далёкий гул, похожий на гул самолёта.
— Дмитрий Михайлович?
— Я, товарищ нарком. — Голос Карбышева был спокойным.
— Мне доложили, что вы хотите держать ещё сутки.
— Так точно. Позиции отличные, Семён Константинович. Глубокие, с перекрытиями, сектора обстрела идеальные. Немцы бьются второй день, не могут взять. Потеряли шесть танков и до полубатальона пехоты. Я тут могу ещё трое суток простоять.
— А если обойдут?
Пауза. Короткая, как вдох.
— Обходят. С севера. Но там лес, танкам не пройти. Пехота пройдёт, но я успею отойти.
— Дмитрий Михайлович. — Тимошенко заговорил тише — не для секретности, а потому что громкие слова тут были лишними. — Вы обещали товарищу Сталину. Помните? Третий раз напоминаю, и третий раз — последний.