— Помню. — Голос Карбышева стал чуть глуше. — Если обойдут отойду.
— Не «если», Дмитрий Михайлович. Сутки — и отход. Независимо от обстановки. Это приказ.
Тишина на линии. Тимошенко слышал далёкий грохот — артиллерия, то ли наша, то ли немецкая, на расстоянии не разберёшь.
— Приказ понял, товарищ нарком. Через сутки отхожу. — И после паузы, тише: — Жаль. Хорошая позиция.
Положил трубку. Жаль, подумал Тимошенко. Хорошая позиция, хороший генерал, хорошие солдаты. Всё хорошее и всё равно отступаем. Потому что немцев больше, и танков у них больше, и самолётов, и опыта. Потому что арифметика — штука безжалостная, и хорошая позиция не спасёт, если её обойдут и гарнизон окажется в мешке. Карбышев это знает. Но знать и принять это разные вещи.
Сталин звонил сам, в одиннадцать утра, без предупреждения. Телефон зазвонил, и Тимошенко узнал аппарат — ВЧ-связь, прямая линия с Москвой, — и поднял трубку, и по привычке выпрямился.
— Семён Константинович, обстановка.
Не «как обстановка» и не «доложите обстановку» — просто одно слово, «обстановка», и это было достаточно. Тимошенко доложил коротко: северный участок прорыв, пятьдесят километров до города, три дня до штурма. Южный держим. Центр тихо.
Сталин слушал молча. Тимошенко привык к этому молчанию, привык к тому, что на том конце провода — человек, который не перебивает, не задаёт лишних вопросов, не кивает и не хмыкает, а просто впитывает информацию, как губка впитывает воду, и потом выдаёт решение — чёткое, короткое, окончательное.
— Резервы?
— Двадцать тысяч в городе, тридцать на подступах. Хватит на первый штурм. На второй нет.
— Пятнадцать дивизий на подходе. Передовые полки будут через двое суток, основные силы через четверо.
— Это хорошо. — Тимошенко помолчал. — Если успеют.
— Успеют. Должны успеть. — И потом, другим тоном, без приказной нотки, почти по-человечески: — Семён Константинович. Город обстреливают?
— Пока нет. Авиация бомбит пригороды, железнодорожный узел. Город нет. Большую часть времени нет…
— Начнут скоро. Эвакуация?
— Идёт. Каждые два часа эшелон. Оборудование вывозим, население уходит на восток. Половина города пуста уже.
— Половина это хорошо. Вторую половину вывозите быстрее.
— Делаем что можем.
Сталин помолчал. Тимошенко ждал — знал, что за этой паузой всегда следует что-то главное, что-то, ради чего Сталин и звонил.
— Семён Константинович. Я получил донесение от Жукова. Рига пала.
Тимошенко не удивился, он ждал этого. Рига была обречена с первого дня: вдвое меньше гарнизон, чем у Минска, хуже укрепления, дальше от резервов. Жуков держал четыре дня — это было много, больше, чем кто-то ожидал.
— Жуков?
— Жив. Отводит войска к Даугавпилсу. Говорит — держит порядок, отходит организованно. Потери тяжёлые, но армия цела.
— Это главное.
— Да, — сказал Сталин. — Это главное.
Гудки. Тимошенко положил трубку и несколько секунд сидел, глядя на стену. Рига пала. Одним городом меньше. Даугавпилс следующий. Потом Двинск.
После обеда если можно назвать обедом чай с сухарями и банку тушёнки, которую ординарец открыл штыком, потому что консервного ножа не нашлось, — Тимошенко поднялся наверх.
Минск изменился за неделю. Город не умер, но притих — полупустые улицы, закрытые ставни, трамваи не ходили со вчерашнего дня, рельсы разбиты в двух местах, чинить некому. Вместо трамваев по улицам шли грузовики — колоннами, на восток, гружённые станками, ящиками, мебелью, людьми. Эвакуация.
Вечером Климовских принёс обновлённую карту — свежую, нарисованную час назад. Синие стрелки придвинулись. Северная — на пять километров ближе. Сорок семь до города. Южная — на месте, немцы топчутся. Центральная — зашевелилась: разведка донесла, что немцы перебрасывают танковый полк с южного фланга на центральный. Перегруппировка. Готовятся к удару.
— Через сколько? — спросил Тимошенко.
— Два-три дня до штурма. Если перебросят танки к завтрашнему утру и дадут день на отдых то послезавтра.
Послезавтра. Первое июля. Десятый день войны. Штурм Минска. Он посмотрел на карту Окопы, рвы, огневые точки. Люди, копавшие их последние две недели — солдаты, ополченцы, женщины с лопатами. Земля и бетон, пот и кровь. Хватит ли? Должно хватить, другого выбора всё равно нет.
Зашёл Павлов. Тимошенко посмотрел на него и отметил перемену — не резкую, но заметную, как замечаешь, что дерево, которое было голым, вдруг покрылось почками. Павлов похудел за неделю — скулы обозначились, воротник кителя стал свободнее. Но глаза были другие. Не уверенность, нет — для уверенности было рано, — но та рабочая сосредоточенность, которая приходит к людям, когда они перестают думать о страхе и начинают думать о деле.