— Семён Константинович, контратака на северном участке. Результаты.
— Докладывайте.
— Бросили два батальона и танковую роту. Потеснили немцев на четыре километра. Заняли высоту 218 — оттуда контролируем дорогу. Немцы остановились, окапываются. Потери — сто семьдесят убитых, триста раненых. Немцы — около двухсот, плюс восемь танков.
— Высоту удержите?
— Постараемся. Там хорошая позиция, обзор на двадцать километров. Пока мы на ней немцы по этой дороге не пройдут.
Тимошенко кивнул. Четыре километра. Не поворот войны, не прорыв — четыре километра вперёд на участке, где вчера отступили на десять. Но Павлов стоял и докладывал об этих четырёх километрах так, как докладывают о настоящей победе, и Тимошенко подумал, что, может быть, в этом и есть разница между генералом и командующим: генерал считает километры, командующий считает людей, которые за эти километры заплатили.
— Хорошо, Дмитрий Григорьевич. Хорошая работа. — И добавил, негромко, так, чтобы слышал только Павлов: — Продолжайте в том же духе. У вас получается.
Павлов моргнул — быстро, как от яркого света. Кивнул. Вышел.
Тимошенко остался один. Снова. Снова подвал, снова карта, снова лампочка, которая мигает, потому что генератор работает через раз. Снова телефоны — три штуки, чёрные, одинаковые, бессонные. Снова цифры: сорок семь километров, два-три дня, тридцать тысяч, пятнадцать дивизий, двое суток. Цифры, которые складываются в уравнение, и ответ уравнения — жизнь или смерть города, армии, может быть, страны.
Ночью он лёг на раскладушку в углу подвала — не раздеваясь, в сапогах, с расстёгнутым воротником. Лежал с открытыми глазами, слушал. Наверху тишина. Город спал, или не спал, или притворялся, что спит. Где-то далеко, на западе, глухо рокотала артиллерия — немецкая, наша, перемешанная, как два голоса в споре, который не кончится до рассвета.
Уснул. Или не уснул — граница между сном и бодрствованием стёрлась давно, как стираются буквы на карте, по которой слишком часто водят пальцем. Телефон зазвонил в четыре тридцать. Он поднял трубку до второго звонка.
— Товарищ нарком, Карбышев на проводе.
— Соединяйте.
— Семён Константинович. — Голос Карбышева был другим — не спокойным, не ровным, а решённым. Окончательным. — Немцы обошли с севера. Вышли к дороге в тылу. Отхожу. Сейчас, не через двенадцать часов. Сейчас.
— Гарнизон?
— Цел. Выведу. Маршрут подготовлен, тыловая дорога свободна пока. Через три часа буду на рубеже «Клён».
— Потери?
— Двенадцать убитых за двое суток. Немцы — под двести. Хорошая позиция была, Семён Константинович. Очень хорошая.
— Была, — сказал Тимошенко. — Хорошо, Дмитрий Михайлович. Отходите. И…
— Да?
— Спасибо, что сдержали слово.
Карбышев помолчал. Потом сказал — тихо, как говорят о вещах, которые важнее слов:
— В следующий раз может не сдержу. Имейте в виду.
Положил трубку. Тимошенко усмехнулся — впервые за два дня. Карбышев. Упрямый, невозможный, незаменимый старик. Двенадцать убитых — против двухсот. Позиция, которая стоила немцам двое суток и полбатальона. И он ещё извиняется, что отходит.
Тимошенко встал, застегнул воротник, надел фуражку. Посмотрел на себя руки грязные, лицо небритое, глаза красные.
— Владимир Ефимович, — позвал он Климовских. — Сводку на стол. И побрейте меня. Где-то тут был бритвенный набор.
Климовских посмотрел на него с удивлением.
— Побрить?
— Побрить. Командирам я должен являться в виде, который не вызывает желания дезертировать.
Климовских позволил себе улыбку — слабую, быструю, как вспышка спички на ветру. Принёс бритву, мыло, зеркало. Тимошенко брился, глядя в осколок зеркала, и видел в нём лицо человека, которого не узнал бы неделю назад. Постаревшее, осунувшееся, с тёмными провалами под глазами и щетиной, в которой появилась седина — новая, которой не было в мае.
Побрился. Стало легче. Не физически, физически ничего не изменилось, но как-то иначе. Чище. Человечнее. Война забирает многое, но если ты побрит, начищен и стоишь прямо — она забирает чуть меньше.
Глава 42
Охота
Двадцать километров по лесу это не двадцать километров по дороге. Дорога она прямая, ровная, знает, куда ведёт, и ведёт туда одинаково для всех. Лес петляет, путает, подставляет корни под ноги, хлещет ветками по лицу и молчит, когда спрашиваешь направление. Двадцать лесных километров с двенадцатью килограммами тола в вещмешке, с автоматом на шее, с ноющей спиной и коленями, которые хрустят при каждом шаге, это четыре часа ходьбы для молодого и шесть для Ивана Кузьмича, которому пятьдесят шесть и который не жаловался, потому что жаловаться было некому.