Иван впереди, за ним Григорьев, потом Степан, Петька, Михайло, ещё двое — Фёдор и Василий, оба местные, из деревни Дубки, молчаливые, крепкие, похожие друг на друга, хотя и не братья. Семь человек. Трое остались в лагере — караулить, варить кашу, ждать. Десять минус трое — семь. Арифметика партизанского отряда, в котором каждый человек — это пальцы на руке, и потерять одного как потерять палец.
Григорьев шёл вторым и молчал. Он вообще говорил мало, а на переходах совсем замолкал, и только дыхание его было слышно ровное, размеренное. Но сегодня молчание его было другим. Тяжёлым. Иван чувствовал это спиной, как чувствует зверь.
Они вышли затемно и шли уже три часа. Солнце поднялось, лес проснулся — птицы, шорохи, дальний стук дятла. Обычное утро. Обычный лес. Иван знал его как свой двор: вот ельник, за ним овраг, за оврагом берёзовая роща, потом болотце, потом сосняк. Шёл по тропам, которые не видел никто, кроме него и лосей, звериные тропы, утоптанные копытами, заваленные хвоей, невидимые для чужого глаза. Лес вёл его, а он вёл остальных.
На южной опушке ельника Иван остановился. Поднял руку. Группа замерла за ним, как замирает стая, когда вожак почуял опасность.
Птицы. Вернее — их отсутствие. На южной стороне, где ельник переходил в редколесье и дальше — в поле, было тихо. Не обычная лесная тишина, в которой всегда что-то шуршит, потрескивает, попискивает, — а мёртвая, пустая, неправильная. Птицы молчали. Птицы молчат, когда в лесу есть кто-то, кого они боятся. Лось не пугает птиц. Кабан не пугает. Волк пугает, но волки не ходят по десять штук. Десять штук ходят люди.
— Стой, — сказал Иван одними губами. Повернулся к Григорьеву. — На юге кто-то есть.
Григорьев прислушался. Помолчал. Потом кивнул — он тоже услышал эту тишину, или, точнее, услышал то, чего не было.
— Обходим. На запад, через болотце.
Обошли. Потеряли час, промочили ноги по колено в болотной жиже, но вышли к сосняку с другой стороны. А на старой тропе, на той, по которой шли бы, если бы Иван не остановился, нашли следы. Немецкий патруль. Свежие следы: десять-двенадцать человек, тяжёлые сапоги, каблуки с подковками. И ещё лапы. Собака. Овчарка, судя по размеру отпечатка.
— Прочёсывают, — сказал Григорьев. — После Залесья начали. Три дня назад склад сожгли теперь нас ищут.
Иван посмотрел на следы. Овчарка это плохо. Овчарка берёт след за километр, особенно по влажному лесу. Болотце помогло, вода сбивает запах, но не навсегда.
— Мост отменяем? — спросил Степан. Кузнец стоял, привалившись к сосне, и дышал тяжело — двенадцать километров с грузом дались ему нелегко.
Григорьев посмотрел на Ивана. Не на Степана, не на остальных, а на Ивана. И в этом взгляде Иван прочитал то, чего Григорьев не сказал вслух: решай ты. Ты здешний, ты знаешь лес, ты чувствуешь его. Я городской, я знаю, как минировать мост. Но лес твоя вотчина.
— Не отменяем, — сказал Иван. — Обойдём патруль с запада, выйдем к мосту со стороны деревни Горки. Там овраг, по оврагу можно подобраться на сто метров. Немцы оттуда не ждут, там трясина, они думают, что не пройти. А я пройду. И вы если за мной пройдёте.
Шли ещё три часа. К мосту вышли в сумерках — измотанные, мокрые, голодные. Иван вёл их через трясину, которую знал с детства, здесь он когда-то собирал клюкву с бабкой, и бабка показывала, где ступать: вон на ту кочку, потом на ту, потом через корень, и не вздумай ступить левее — засосёт. Бабка умерла двадцать лет назад, а кочки остались. Иван ступал на них уверенно, как на ступеньки лестницы, и остальные шли за ним след в след, и трясина чавкала под ногами, но не затягивала к себе.
Мост. Деревянный, крепкий, через речку Случь — неширокую, метров пятнадцать, но глубокую, с быстрым течением и илистым дном. Мост был важный: по нему шли немецкие колонны — грузовики, бронетранспортёры, иногда танки. Днём Иван видел, как по нему прошла колонна в сорок машин — бензовозы, крытые фургоны, легковушки с офицерами. Снабжение. Кровь немецкой армии. Перережь артерию и рука отсохнет.
Охрана была серьёзнее, чем на складе в Залесье. Четыре солдата — два на этом берегу, два на том. Пулемётное гнездо на дальнем берегу, мешки с песком, ствол торчит. И прожектор на столбе, который включали каждые пятнадцать минут и водили лучом по воде, по берегу, по лесу. Пятнадцать минут темноты, потом луч, слепящий, белый, безжалостный. Потом опять темнота. Пятнадцать минут.