Слева Григорьев. Автомат, короткие очереди, прицельные. Он стрелял, перекатывался, стрелял снова.
А потом крик. Русский, молодой, высокий — и оборвался. Петька. Иван повернул голову, в свете ракеты, которая всё ещё догорала, висела в небе, он увидел Петьку. Лежал на спине, руки раскинуты. Пуля в голову.
Михайло стрелял откуда-то из-за дерева частые выстрелы, нервные. Потом стон. Долгий, тяжёлый, животный. Михайло.
— Михайло! — крикнул Иван.
— Живой… В живот попали…
Живот. Иван знал, что значит «в живот». Знал по охотничьему опыту: зверь, раненный в живот, ещё живёт час, два, иногда до утра. Мучается, но живёт. Человек так же.
Григорьев бросил гранату — РГД, с длинной ручкой. Взрыв. Крики на немецком. Потом тишина.
— Уходим, — сказал Григорьев. Голос хрипел. — Забираем Михайло. Петьку… Петьку оставляем. Некому нести двоих.
Иван подошёл к Петьке. Стоял над ним секунду. Забрал у него автомат. Магазин. Гранату из кармана. Живым нужнее.
Глава 43
Кремль
Ночью Москва была чёрной. Не тёмной, а именно чёрной, глухой, беспросветной, как колодец, в который не падает свет. Затемнение превратило город в яму, в которой жили три миллиона человек, и эти три миллиона двигались, дышали, спали и не спали, и ничего этого не было видно — только иногда, если прижаться лицом к стеклу, можно было различить внизу синюю полоску — щель в шторе, забытая кем-то. Зенитчики на крышах, наверное, видели больше — звёзды, силуэты труб, далёкий горизонт. Но они смотрели вверх, а не вниз.
Он стоял у окна кабинета и не смотрел никуда. Стекло было холодным, и он прижимался к нему лбом, и холод медленно входил в кожу, в кость, и на секунду отпускало — усталость, напряжение, та тупая боль за глазами, которая поселилась там на третий день войны и с тех пор не уходила. Дни сливались, как сливаются деревья, когда едешь в поезде: отдельные стволы различимы, только пока медленно, а на скорости сплошная стена.
На столе карта. Большая, от Балтики до Чёрного моря, приколотая канцелярскими кнопками к столу, каждое утро Поскрёбышев приносил новые данные, и кто-то из штабных офицеров аккуратно сдвигал цветные фишки: красные — назад, синие — вперёд. Красные всегда назад. Синие всегда вперёд. Девять дней, и ни разу наоборот.
Нет, один раз. Павлов контратаковал на северном участке — четыре километра вперёд. Тимошенко доложил об этом голосом, в котором слышалась осторожная гордость. Четыре километра. Капля. Но капля, которая падает не в ту сторону, куда течёт река, и это значит, что река не всесильна.
Шапошников пришёл в шесть утра, как всегда, точно, без опозданий, в отглаженном кителе и с папкой, которая с каждым днём становилась толще. Борис Михайлович не подавал виду, что устал, — лицо ровное, выбритое, глаза ясные, — но руки выдавали. Лёгкая дрожь в пальцах, когда он раскладывал бумаги.
— Сводка, Иосиф Виссарионович.
Сталин отошёл от окна, сел.
— Прибалтика, Рига пала вчера. Жуков отводит войска к Даугавпилсу. Потери тяжёлые, но армия сохранена. Жуков запрашивает подкрепления и истребители. Докладывает: немцы развернули наступление на Псковском направлении. Ленинград может оказаться под ударом раньше, чем ожидалось.
Ленинград. Он закрыл глаза. Ленинград — это было то слово, которое он не мог произносить спокойно. Потому что знал, что случилось с Ленинградом в той истории. Восемьсот семьдесят два дня блокады. Миллион погибших — от голода, от холода, от бомб. Дети, которые ели клей и столярный лак. Трупы, которые лежали на улицах, потому что некому было хоронить. Всё это он помнил — подробно, с цифрами, с фотографиями, которые видел в музее и от которых не мог отойти полчаса, стоял перед стендом и смотрел на лицо ребёнка, завёрнутого в одеяло, и не мог понять, живой ребёнок или мёртвый, и так и не понял.
— Южный фронт. Кирпонос докладывает: немцы накапливаются перед Львовом. Разведка фиксирует переброску трёх танковых дивизий с румынского направления на северное. Удар ожидается через три-пять дней. Кирпонос просит разрешения на превентивный отход к старой границе.
— Отказать. Пусть стоит. Каждый день, который немцы тратят на подготовку, это день, который мы используем для укрепления Киева. Когда начнут — отходить организованно, не раньше.
— Понял. Передам… Потери, Иосиф Виссарионович. Общие, за девять дней.
— Говорите.
— Убитые сорок восемь тысяч. Раненые сто десять тысяч. Пропавшие без вести тридцать тысяч. Итого сто восемьдесят восемь тысяч.
Сто восемьдесят восемь тысяч. Он повторил эту цифру про себя и попытался представить, что она означает. Не смог. Не потому что не хотел, а потому что мозг отказывался переводить цифры в людей — срабатывал предохранитель, защита от перегрузки, та самая, которая позволяет хирургу резать живое тело, не теряя сознания. Сто восемьдесят восемь тысяч. Стадион. Десять стадионов. Город, средний такой, областной центр — целиком, от первого жителя до последнего.