— Конечно, я поговорю с ней, когда проснется. — Я растаяла от его доброты. — Но она счастлива. Не стоит беспокоиться.
Мне хотелось только одного — чтобы он в это поверил.
Кухарка Мэри вернулась с рынка. Двое поварят выгружали коробы и корзины и относили продукты на кухню. Я увидела ее через стекло, когда мы с мастером Гансом покинули мастерскую. Вышедшая на слабое солнышко Елизавета подошла к кухарке. Мэри полезла в большую сумку, стоявшую возле нее на стуле, и достала оттуда два письма и бутылочку. Большими грубыми руками она всучила их Елизавете. Та взглянула на письма, затем пристально на бутылочку, взяла одно письмо и, прекрасно владея собой, медленно пошла в дом. Она прикрывала рукой глаза от солнца, но, тихо затворив входную дверь, все-таки заметила меня.
— Мэри кое-что привезла тебе из города. — Она опустила глаза и медленно направилась к лестнице.
Когда Елизавета повернулась ко мне спиной, я, выходя на крыльцо за письмом и щурясь от солнца, услышала сдавленное рыдание.
— Вам тоже любовное письмо, мисс Мег, — хрипло сказала Мэри. Она не отличалась тонким чувством юмора: для нее все письма были любовными. — И любовное зелье в придачу, как же иначе, — хмыкнула она.
В бутылочке было мятное масло. Забыв про все на свете, я схватила лежавшее рядом с ней письмо, свернула на главную дорожку сада и, едва сдерживаясь, только бы отойти от Мэри, вскрыла его.
«Моя дорогая Мег, — начиналось небольшое письмо, написанное столь памятным мне заостренным почерком. — Не могу поверить своему счастью. Во-первых, счастью нашей встречи, обещающей столько радости в будущем, во-вторых, счастью получить твое письмо. Посылаю тебе все, что ты просила. По быстрому ответу ты можешь заключить, что я тут же отправился на Баклерсбери. Первым, кого я там увидел, был полоумный Дейви. Он еще жив, хотя у него стало значительно меньше зубов и намного больше морщин. Узнав, что я здесь по твоей просьбе, он просил передать тебе нижайшее почтение и попытался продать мне единорога, который навечно сохранит твою молодость. Я сказал ему, что ты обворожительно хороша, просто эталон молодости, и лучше ему оставить единорога себе. Он уверял меня, будто потерял зубы в уличной драке. Я не стал спрашивать, куда подевались его волосы».
Я громко рассмеялась — в душу хлынул поток солнечного света — и, переворачивая страницу, свернула с дорожки, чтобы никто не заметил моего румянца и, наверное, глупой улыбки.
Я старательно спрятала письмо в платье. Вернувшись в дом и не дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте, пошла к себе, засунула письмо в сундучок с лекарствами и заперла его вместе с новой бутылочкой мяты. Из комнаты Елизаветы раздавались голоса, сестра говорила особенно звонко, что случалось, когда она сердилась.
Я не хотела к ней идти. Удерживало неприятное вспоминание о почти невежливом ответе Уилла на мое предложение помочь. Но его не было; он уехал в Лондон. Выглянув в коридор, я увидела, что дверь в ее комнату открыта, набралась мужества и заглянула. К некоторому моему удивлению, у Елизаветы находился мастер Ганс. Он сидел на стуле возле ее кровати. Букетик подснежников увядал от жара в его забывчивых медвежьих руках. Должно быть, сорвал несколько цветков у крыльца и пошел прямо за ней. Художник склонился над ней и что-то ласково говорил. У нее были красные глаза, но она уже почти успокоилась и смогла спокойно мне улыбнуться.
— О, Мег, — бодро сказала она. — Может быть, ты найдешь маленькую вазу? Посмотри, что мне принес мастер Ганс. Чудесные, правда?
— Я говорил мистрис Елизавете, — его широкое лицо выразило некоторое смущение, но он прямо посмотрел мне в глаза, — что ребенок — самое прекрасное, на что только может надеяться человек. Ежедневное чудо. И как ей повезло, что это счастье у нее впереди.
Он слегка покраснел. Я удивилась его деланному энтузиазму.
— Я не знала, что у вас семья, мастер Ганс.
Несколько неохотно, как будто не желая обсуждать со мной эту тему, он кивнул.
— В Базеле?
Он опустил глаза и снова кивнул.
— Скажите же еще раз, скажите Мег, как это было, когда вы впервые увидели Филиппа. — Елизавета избегала моего взгляда. Ее щеки слегка порозовели, она не сводила глаз с мастера Ганса, возвращаясь к разговору, который я перебила. — Когда вам протянула его акушерка…
— Она сказала, что он вылитый отец… а я не мог поверить, что этот крошечный белый сверток — вообще человек. Затем я посмотрел на него, а он с любопытством уставился на меня своими большими, широко открытыми, очень внимательными синими глазами и что-то забормотал. И я увидел — его ручки имеют ту же форму, что и мои огромные немецкие медвежьи лапы, ха-ха! — сказал мастер Ганс, потеплев при этих воспоминаниях. Его глаза заблестели. — Тогда я понял, что такое любовь.