— Насколько мне известно, вы не произносите речей о своих покойных, — сказала она, наклонившись ко мне. Надо же, прямо мы ей не говорили, что я Тёмный, но она каким-то способом это вычислила самостоятельно и, похоже, уже давно.
— Нет, не произносим, — также шёпотом ответил я. — Считается, что этим самым мы можем отвлечь его от беседы с Прекраснейшей.
— Меня всегда это поражало, — она продолжала внимательно на меня смотреть. — Никто так не любит жизнь, как Тёмные маги. И я не могу найти этому объяснения.
— Всё просто, — я пожал плечами. — Мы слишком хорошо знаем, что такое смерть, а вот жизнь для нас полна загадок и недосказанности. Её хочется познать до конца. А с Ней мы всё равно однажды встретимся, чтобы уже не расставаться. А почему вы интересуетесь?
— Очень странная философия, но я всегда знала, что адепты Прекраснейшей потенциально мои пациенты, — Рерих выпрямилась, так и не ответив на мой вопрос.
— Надо же, никогда бы не подумал, что поймаю вас на ошибке, — и я широко улыбнулся. — Вы считаете Эдуарда самым нормальным и стрессоустойчивым из всех нас. Я читал ваше заключение.
— Он же ваш брат, — Рерих на секунду прикрыла глаза. — Да, кажется, я ошиблась. Что касается ответа на ваш вопрос, Дмитрий Александрович, речь нужно будет произнести перед тем, как гроб опустят в могилу. Можно пару слов сказать здесь, — и она снова указала на поминальную комнату. — Вы справитесь?
— Конечно, — я снова улыбнулся. — Если уж я с Тимом Бурком справился, то уж сказать про столь невосполнимую потерю вполне мне по силам.
— Я действительно на это надеюсь, — произнесла Рерих и кивком указала на зал с гробом. — Попрощайтесь, я буду ждать вас среди скорбящих.
— Ну, пока что я увидел только одно скорбящее существо — это та девица, которую вы подвинули, Гертруда Фридриховна, — не удержался Рома и вставил свои пять копеек.
— О, это Светочка Анисимова, любовница номер четыре, в чьей постели Вася и скончался, — хмыкнула Рерих. — Неудивительно, что она так сильно скорбит. Больше неё убивается только патологоанатом, производивший вскрытие. Уж не знаю, он-то чего переживает, это же для него обычная работа. Кстати, странно, что он решил поприсутствовать на похоронах и попрощаться с покойным лично. Насколько мне известно, он с Васей до того, как тот оказался на его столе, знаком не был. Возможно, у него какие-то проблемы, раз он провожает всех своих клиентов в последний путь. Надо бы спросить, возможно, он нуждается как минимум в психологической помощи, — добавила она задумчиво и направилась прямиком к стоявшему с бокалом в руках мужику. Он действительно выглядел немного потерянно, так что компания ему явно не помешает.
— Бедняга, — покачал головой Ромка и первым вошёл в комнату к покойнику. — Если у него с головой всё в порядке, я бы порекомендовал ему сменить сферу деятельности. Кажется, он воспринимает всё это близко к сердцу.
— Не смей, у нас слишком мало патологоанатомов в столице, чтобы лишаться даже такого странного, — зашипел я в спину Гаранину, но он, похоже, меня не услышал, ну, или сделал вид, что не слышит.
— Почему Егор так боится госпожу Рерих? — тихо спросила у меня Лена. — Она же такая милая.
— Спорный вопрос, — пробормотал я в ответ, глядя, как Гаранин с Вандой подходят к открытому гробу, после чего покосился на жену. Может быть, Лео не зря её боится?
— Рома, что ты делаешь? — донёсся до нас громкий шёпот Ванды, и мы с Леной поспешили к Гаранину.
Первое, что мне бросилось в глаза, Епифанцев не тянул на девяносто четыре года. Ему было на вид не больше шестидесяти. Такой подтянутый молодящийся шестидесятилетний мужчина, ещё далёкий от дряхлости. И да, я его помню, мы много раз сталкивались в коридорах СБ. Лицо покойного было умиротворённым, и я, как ни старался, не мог обнаружить никаких эманаций смерти. Сейчас это была всего лишь пустая оболочка, и попробуй я его поднять, ничего, кроме тупого зомби, у меня не получилось бы.
— Рома, — шёпот Лены вывел меня из своеобразной медитации, в которую я погрузился, находясь рядом с покойным. Переведя взгляд на своего младшего родича, я выругался сквозь зубы.
— Ты зачем рассматриваешь его руки? — спросил я, наклоняясь к Гаранину поближе.
— Это не сердечный приступ, — пробормотал Ромка. — Его убили.
— Рома, этому ти… несомненно, уважаемому учёному, — поправил я сам себя и продолжил, — было девяносто четыре года. У него жена и четыре любовницы. Даже если бы его смерть не была естественной, это было бы совершенно нормально, что его кто-то отравил или пристрелил… — и тут до меня дошло, о чём он говорит, и я решил уточнить. — Что ты только что сказал?