— Ты будешь сидеть и ждать. Я сейчас пошлю за тобой самолёт. К тебе подойдёт мужчина — Евгений Ожогин. Он покажет тебе свои документы, и только после этого ты пойдёшь с ним, — Рома прикрыл глаза. — Прилетишь сюда, в Россию, ко мне, а там мы решим, что с тобой делать. В крайнем случае, я с Димой поговорю. У их семьи странная, ничем необоснованная слабость к отпрыскам Гараниных наблюдается, пронесённая через века. Так что он примет участие в твоей судьбе, не беспокойся. Да и я тебя не выброшу на улицу.
— Хорошо, я сделаю, как ты говоришь, — серьёзно ответил Никита. — Рома, спасибо, — добавил он снова шёпотом и отключился.
— Вашу мать, — процедил Роман и начал набирать номер Ожогина. — Женя! Немедленно лети во Фландрию. В аэропорту столицы возле входа в терминал тебя будет ждать Никита. Забери его и привези сюда, уладь все формальности, потому что он сбежал от нашего сбрендившего окончательно папаши.
— Как я его узнаю? — деловито спросил Ожогин, по другой линии уже заказывая самолёт.
— Поверь, ты его узнаешь, — усмехнулся Гаранин и отключился, глядя в окно невидящим взглядом.
Внезапно его внимание привлекло какое-то движение. Он медленно повернулся в ту сторону и замер на месте, борясь с желанием протереть глаза, потому что в этот момент две хрупкие молодые женщины целенаправленно запихивали в его внедорожник тело Епифанцева, которое сейчас должно было лежать в гробу.
— О боги! — не удержавшись, воскликнул Рома и тут же почувствовал на себе десятки взглядов.
Резко задёрнув шторы, он развернулся, схватил бокал и, в свою очередь, уставился на смотрящих на него людей, лихорадочно соображая, что происходит и как ему сейчас выкручиваться.
Глава 13
Я повернулся на Ромкин возглас и посмотрел на него вопросительно. Даже вдова перестала на мне виснуть, выпрямилась и одним лёгким движением поправила макияж, смерив Гаранина заинтересованным взглядом.
Роман схватил бокал и одним глотком допил его содержимое, после чего заметно поплыл: его глаза заблестели, дыхание слегка участилось, он глубоко вдохнул, и его, как говорится, «понесло».
— О, боги, за что, за что вы были так несправедливы и отняли жизнь у Василия Борисовича так непозволительно рано, — Ромка шагнул к столику, где стоял портрет с чёрной лентой и соболезнования Эдуарда от лица всей СБ. — Во цвете лет нас покинул столь великий разум, и как же теперь мы все, и научный отдел в частности будем, обходиться без его незримой заботы?
— Рома, что ты несёшь? — прошептал я, вставая рядом и улыбаясь как можно печальнее.
— Где тело, Дима? Что вообще происходит? — так же шёпотом спросил Рома.
— О чём ты говоришь? — я сказал это вслух, и теперь взгляды всех собравшихся, включая Рерих, переместились на меня.
— Я говорю о несправедливости этой жизни и нашей призрачной роли в ней, — ответил мне Ромка, взглядом указывая на коридор. — Вот Василий Борисович, к примеру. Он мог жить и жить, любить и быть любимым многими, — он бросил взгляд на вдову и стоящую недалеко от неё девушку. — Но в итоге всё обрывается на самой минорной ноте, в принципе, как всегда.
— Какая чудесная, просто чудесная речь, — к нему подошла вдова, приложив руки к безупречной груди. — Васе она очень понравилась бы.
— Э-э-э, — Ромка слегка отпрянул от женщины, когда той захотелось и у него на груди всплакнуть, и повернулся ко мне. — Идём, Дмитрий Александрович, ещё раз попрощаемся с этим великим человеком, отдадим ему последние почести.
Он жёстко схватил меня за плечо, чуть выше локтя, и потащил к выходу из комнаты. Когда мы проходили мимо Гертруды Фридриховны, она бросила на Гаранина многозначительный взгляд и, улыбнувшись, сказала:
— Роман Георгиевич, вы не могли бы завтра зайти ко мне, нам, кажется, есть что обсудить.
— Угу, — промычал Рома, и мы вышли в коридор.
— Ты что творишь? — прошипел я, выдёргивая руку из его хватки. Больно, зараза, не удивлюсь, если там синяки утром обнаружу.
— Пойдём, Дима, — вместо ответа Ромка впихнул меня в комнату с гробом и закрыл дверь. — Где тело? — спросил он очень ласково, ткнув пальцем в открытую домовину.
— Твою мать, — я уставился в пустой гроб. — Что происходит?
— Не знаю, я только видел, как Ванда с Леной запихивают несчастного Епифанцева в мою машину… — он сжал пальцами переносицу. — Так, я сейчас уточню этот момент.
Гаранин достал телефон и принялся набирать номер. Я напряжённо смотрел на то, как он всё больше накручивает себя, потому что Ванда не отвечала. Когда я вытащил свой телефон, чтобы позвонить Лене, он завибрировал у меня в руках. Посмотрев на дисплей, я удивлённо приподнял бровь. Звонил Кузовлев — начальник Московской полиции, и он был последним из всех, кто мог мне позвонить. Во всяком случае, мне так казалось.