Злобные перебранки Криппса с Черчиллем следует рассматривать в рамках затянувшихся дебатов в Англии по поводу курса англо-советских отношений, описанных выше{782}. В Анкаре Криппс побуждал Идена рассеять советские подозрения относительно английской «безнадежно враждебной Советскому Союзу политики путем достижения политического урегулирования по прибалтийскому вопросу». Он сделал также необычный шаг, обратившись с воззванием непосредственно к Кабинету, предупреждая, что было бы «катастрофой упустить открывшуюся здесь возможность из-за отсутствия инструкций»{783}. Кабинет месяцами даже не касался отношений с Советским Союзом, пока 31 марта Эттли не привлек внимание к телеграмме Криппса. К тому времени Черчиллю, судя по его собственному рассказу о предостережении Сталину, пришлось признать значение Советского Союза в следующей фазе войны. Тем не менее, в протоколах дискуссии в Кабинете не заметно его хваленой проницательности, и вопрос остался в ведении Форин Оффис{784}. Иден, все еще находившийся в Анкаре, небрежно одобрил совет Форин Оффис отклонить «неблагоразумную и бесполезную инициативу» Криппса{785}.
Оценка разведкой намерений немцев обусловливалась политической концепцией, укоренившейся в Форин Оффис. Анализу многочисленных сведений о развертывании сил и замыслах немцев (некоторые из них поступали из расшифровок немецких кодов) мешали эти предвзятые идеи. С начала войны военная разведка сохраняла тесную связь с Форин Оффис и усвоила соответствующий взгляд на советско-германские отношения. Кэдоган, несменяемый заместитель министра, в отсутствие Идена представлявший Форин Оффис в Кабинете, почти ежедневно непосредственно контактировал с Генеральным штабом. Виктор Кэвендиш-Бентинк не только являлся представителем Форин Оффис в Объединенном комитете разведки, но и возглавлял его. Кроме того, еженедельные сводки Форин Оффис распространялись по различным разведывательным службам, формируя политические установки для аналитиков{786}.
Правильной оценке грядущего конфликта препятствовала также крайняя скудость информации о Красной Армии, суммировавшейся к тому же в высшей степени предубежденным начальником Генерального штаба. Военная разведка находилась под влиянием не только господствующей политической концепции, но и давно сложившегося образа русской армии; этот образ вновь и вновь повторялся в дюжинах заключений, некоторые из них восходили еще к эпохе Крымской войны, большинство же относились ко времени Первой мировой войны. Заключения никак не пересматривались в свете крупных теоретических, технологических, структурных и стратегических реформ, проведенных в Красной Армии после революции. Таким образом, англичанам свойственно было пренебрежительное отношение к армии, и вовсе не только из-за репрессий 1937–1938 гг., как принято утверждать. Весьма отставший от современности окончательный вердикт, основанный на сходных документах, написанных в 1920-х и в 1935 году, гласил:
«…Хотя силы велики, многие из их вооружений устарели. Они страдают известными присущими им недостатками, которые сослужат им плохую службу в войне с немцами, и боевая ценность их низка. Тем не менее, в обороне они на высоте, и на суше у них огромные территории, куда можно отступать»{787}.
Итак, первые донесения различных источников о воинственных замыслах Гитлера с ходу отметались. Считалось, что они основаны на «ложных слухах» и служат интересам «любителей выдавать желаемое за действительное». Было найдено объяснение, созвучное с политической концепцией: сотрудничество русских с Германией на деле столь тесно, что они «готовы на уступки при одной лишь угрозе применения силы»{788}. Альтернативное объяснение называло необычное развертывание немецких войск на Балканах оборонительной мерой против Советского Союза. На сообщение из Москвы о январских военных учениях, исходящих из предполагаемого нападения Германии на Советский Союз, не обратили внимания{789}.
Более определенные известия о скором вторжении немцев в Советский Союз пришли из нескольких столиц в марте и вызвали предположение, что поворот Германии на восток не выходит «за рамки возможного». Кэвендиш-Бентинк не исключал вероятности немецкого вторжения: «Гитлер может порой, по оппортунистическим мотивам, отходить от принципов, изложенных в "Майн Кампф", однако рано или поздно они все равно будут в основе его политики». Но подобные редкие еретические отклонения не принимались в расчет. «Сомнительные и к тому же анонимные слухи», как пояснял Кэдоган, распускают сами немцы, чтобы «запугать» русских, и потому они не могут служить надежным ориентиром для переоценки ситуации{790}. Подробное изложение намерений немцев, присланное из Стокгольма и заканчивающееся выводом, что «в военных кругах Берлина все убеждены в конфликте с Советским Союзом этой весной и уверены в успехе», прошло мимо внимания Форин Оффис, отброшенное как «обычные противоречивые слухи»{791}.