Пронзительный голос разорвал тишину.
— Я — Ральф де Тоени, — услышали французы. — Я принес вам известие.
Ропот прошел по лагерю. Невер подался вперед, пытаясь проникнуть взглядом сквозь туманную мглу. Ветерок колыхал туман над холмом, и сквозь него в призрачном свете можно было различить силуэт всадника. Его голос доносился весьма отчетливо:
— Запрягайте телеги с повозками и отправляйтесь в Мортемар забрать своих мертвецов! Французы бросили вызов нашим рыцарям, так пусть оплакивают свою наглость! Брат короля, Юдас, сбежал, Ги де Понтье захвачен, остальные либо убиты, либо в плену, либо разбежались. Герцог Нормандии сообщает об этом королю Франции!
Речь закончилась взрывом издевательского хохота. Что-то трепетало на конце пики вестника, казалось, это была хоругвь. Он развернул коня и исчез во мгле так же внезапно, как появился, а топот тяжелых копыт быстро поглотил туман.
Несколько французских солдат бросились к тому месту, где только что был всадник, в напрасной надежде схватить герольда, но их фигуры затерялись в рассветной мгле, а один из них вдруг истерически заорал.
Невер подпрыгнул.
— Что это? — воскликнул он, содрогнувшись перед новой неизвестной угрозой.
Закричавший солдат был бледен от страха.
— Из-под моих ног только что выпрыгнул заяц, милорд, и перебежал дорогу. Плохая примета, очень плохая! — сказал он, дрожа от страха, и перекрестился.
Солдаты, объятые благоговейным ужасом, сбились в кучу, над лагерем нависла пронизанная страхом тишина.
Солнце стояло высоко в небе, когда Рауль выбрался из шатра и тотчас попал в суматоху поспешных сборов. Он зевнул и направился к шатру герцога, чтобы узнать последние новости. При Вильгельме находились самые знатные бароны, а один из них, Хью де Монфор, судя по запыленной одежде, только что прибыл с каким-то известием.
— Так что же? — не терпелось Раулю де Гранменилю, стоящему недалеко от выхода.
— Король уже отступает, — с облегчением выдохнул Гранмениль. — Ральф де Тоени передал ему сообщение, а де Монфор говорит, что французы свернули лагерь и идут на юг.
— Храбрый король! — фыркнул Рауль.
Он протолкался к Вильгельму как раз вовремя, чтобы услышать, как Тессон де Сангели умолял того:
— Разрешите напасть на арьергард, ваша милость! Мы быстренько управимся, обещаю.
— Да пусть себе уходит, он получил свое, — ответил герцог, а когда увидел разочарованные лица, то добавил: — Вы думаете, что я собираюсь восстановить против себя весь христианский мир, напав на моего сюзерена? Мы, Тессон, сопроводим короля до границы и отрежем отставших, но обмениваться ударами с ним не будем.
Тут герцог увидел Аркура и взял со стола пакет.
— Рауль, ты уже достаточно отдохнул, чтобы съездить по-моему поручению?
— Конечно, сеньор.
Глаза герцога смеялись. Он со значением посмотрел в глаза друга и сказал:
— Тогда отвези это в Руан и скажи герцогине Матильде, что я не позволил королю отнять ни одной пяди земли и ни одной пограничной крепости из наследства Роберта!
Глава 3
Пребывая в ужасном смятении, Генрих быстро шел на юг, в сторону Конше, крепости Ральфа де Тоени. Когда к королю привели покрытого потом разведчика, подтвердившего принесенное нормандским герольдом известие, с ним случилось что-то вроде удара, на губах даже выступила тонкая полоска пены, но с помощью лекаря он пришел в себя и голосом, заставившим собравшихся придворных усомниться в его рассудке, принялся призывать всевозможные проклятия на голову неудачливого Юдаса и торжествующего Вильгельма. Потом он молча лежал, пока придворные перешептывались между собой, а его посеревшие губы были растянуты в леденящей душу ухмылке. Затем король поднялся с повозки, на которую его уложили приближенные, и, дрожа в лихорадке, все же дал необходимые указания. Тем, кто предлагал совершить нападение на войско герцога, был готов горький ответ: король собирался назад, во Францию, и отдал приказ сворачивать лагерь. Генрих бесславно оставлял Нормандию, казалось, он все время оглядывается через плечо и подобно загнанному зверю прислушивается, не доносится ли сюда лай собак Вильгельма. Миновав Конше, король заторопился перейти Итон и пересечь границу между своими крепостями Вернейлем и Тильери.
Спешащий вдогонку Нормандец остановился между этими двумя крепостями и неожиданно сказал, покусывая плеть:
— Я построю донжон, чтобы следить за Тильери, пока не стану здесь хозяином.
Так родилась крепость Бретей, и с течением лет, камень за камнем, росли на берегу Итона ее несокрушимые стены.