Услышав донесения разведчиков о мерах предосторожности, принимаемых врагом, герцог Вильгельм расхохотался, ехидно заметив:
— Неужели Генрих думает, что у меня только одна извилина в голове? Иди, иди, трусливый король, я все равно тебя проучу!
Французские войска подошли к Байе, перегруженные добычей. Король быстро убедился: город настолько хорошо укреплен, что было бы наивно думать о его падении при штурме. Защитниками командовал Одо, воинственный сводный брат Вильгельма, которому святой сан не помешал лично отдавать приказы: в руке булава вместо креста, ряса подогнута, чтобы не мешала садиться на коня. Под предводительством своего неистового молодого епископа жители Байе осыпали нападающих градом дротиков, метательных копий, булыжников, поливали кипящей смолой, а когда французы в беспорядке отступили, некоторые храбрецы сделали внезапную вылазку, благополучно вернулись в город, оставив на месте столкновения множество убитых.
Король Генрих вынужден был отказаться от намерения осадить Байе и отправился к Кану, опустошая по пути целые селения. Епископ Одо отложил булаву и взялся за перо, чтобы отписать брату о триумфе Байе.
В Фале, читая пышные латинские послания Одо, Вильгельм усмехнулся:
— Бог мой, неужели Генрих не мог придумать чего-нибудь получше? Крест святой, да я знаю не менее дюжины способов захватить Байе!
День и ночь в Фале прибывали разведчики с сообщениями о передвижении короля: днем и ночью порывистый Тессон Сангели и веселый Хью де Монфор выводили в поле небольшие отряды, чтобы пощипать и попотрошить фланги врага. Вильгельм следил за каждым шагом короля, как парящий в высоте ястреб перед стремительным падением вниз, на добычу.
Нельзя сказать, чтобы король недооценивал мощи своего вассала, но его успокоили донесения о том, что герцог распустил большую часть своей армии, а следовательно, будучи мудрым воином, не станет нападать столь малыми силами на французское войско. Он скорее опасался внезапных ночных атак или засад по дороге, но об открытом столкновении просто не допускал и мысли. Когда французы встали у Кана, стража была удвоена, а пьянство стало караться смертью. От Вильгельма по-прежнему не было ни слуху ни духу, поэтому Генрих стал прислушиваться к тем, кто говорил, что Нормандец не отважится напасть. Король шел на восток, и было видно, что он пребывает в наилучшем настроении за последние несколько месяцев.
Но пока французы все ближе и ближе подходили к Варавилльскому броду, тот, который должен был бы его бояться, собрал свои разрозненные отряды и призвал всех свободных землевладельцев и вилланов округи к оружию.
Королевские разведчики подкрадывались как можно ближе к Фале, но так ничего и не разузнали. Они доносили, что герцог все еще в городе и не собирается оттуда уходить. Приободренный этой вестью, король повел войска на штурм. Он надеялся, что, перейдя Див, почувствует себя в безопасности, и только вступив на узкую дамбу, ведущую через болота, почему-то стал опасаться неудачи. Генрих продолжал бдительно следить за действиями герцога, ожидая услышать о вылазке из Фале. За день до подхода к Варавиллю он получил точные известия о том, что Вильгельм в городе, так и не двинулся с места. Король загоготал и в непритворно прекрасном настроении обратился к Мартелю:
— Наконец-то Волка подвела его хитрость. Я надеялся услышать, что он идет устраивать мне засаду у Варавилля и, клянусь вам, если бы только услышал о его вылазке из Фале, то повернул бы на юг, к Аржану, а не рисковал бы стычкой у этой предательской переправы. — Он потер свои сухие руки. — Эй, Вильгельм, ты что, спишь? — В голосе слышалось явное ликование.
Мартель громогласно потребовал принести вина. И пока они с Генрихом пили за успех и отпускали шуточки по поводу спокойно почивавшего Нормандца, в Фале не осталось ни одного рыцаря или вооруженного всадника. Герцог двинулся с места именно тогда, когда все страхи у короля Генриха исчезли, и пошел на север с такой скоростью, с какой перегруженные добычей французы соревноваться уже не могли.
Войско, которое он вел, выглядело достаточно странно. Впереди ехали рыцари в крытых повозках, блестя под горячим солнцем полированными кольчугами; на кончиках их копий развевались хоругви. За ними тянулась разношерстная толпа крестьян и копейщиков, людей со щитами и пиками, одетых в нагрудники, и с луками в руках, одетых в кожаные туники: кое-кто в качестве оружия нес косы и топоры, взгромоздившись на коней.