В бессильной ярости наблюдал король Генрих, как половину его армии разносят в клочья. Он было попытался бросить своих рыцарей прямо через предательскую реку вплавь, но вода прибывала слишком быстро, а ураган стрел все время заставлял возвращаться назад. Король сгорбился на спине жеребца, не в силах оторвать взгляд от сумятицы на западном берегу, и видел, как его люди отчаянно бьются не за то, чтобы отбросить нормандцев, а только чтобы избежать гибели, на которую, казалось, можно было наткнуться всюду, куда ни повернись.
Пока остальные стояли, окаменев от ужаса, Мондидье первым пришел в себя и, запинаясь, произнес:
— Мощи святые, да разве это бой? Трусы, отбросьте их назад! Их всего-то ничего! О Господи, там, внизу, что, некому приказать?
Он отвернулся, не в силах больше смотреть на беспорядочную свалку на дамбе.
Наконец приближенным удалось отвлечь короля. Он безвольно сутулился на коне, позволяя им поступать как вздумается. Ни один человек из арьергарда не уцелел. Борьба продолжалась среди повозок и телег; те, кого не убили в рукопашном бою и не сразили смертоносными стрелами, пытались уйти через болота. Одни с ужасными криками погибали в топях, медленно засасываемые жидкой грязью и зеленой водой, других преследовали нормандские крестьяне и либо убивали, либо брали в плен. Лишь немногие прорывались к реке в отчаянной попытке переплыть на ее восточный берег, но тяжелые кольчуги тянули на дно, да и справиться с течением было непросто. Воды реки вспенились, в потоке плыли мертвые тела и отрубленные конечности, дамба была забита перевернутыми повозками, вокруг был рассыпан корм для коней, валялось награбленное добро. В одном месте дорогу блокировала туша убитого коня, в другом груда мертвых тел, и какой-то раненый бедняга предпринимал последние отчаянные попытки выбраться из-под нее.
Хью де Гурне выдернул стрелу, застрявшую в его толстой тунике.
— Благодарствую, ваша милость, — мрачно пошутил он.
Конь Вильгельма остановился среди разбросанного всюду добра. В пыли блестели продавленные чаши, отрезы сверкающей золотой нитью парчи были смяты неугомонными копытами, серебряные сосуды, украшенные драгоценными камнями, цепи, блистающие фибулы утопали на дороге в крови убитой лошади, труп которой валялся поблизости.
Герцог наблюдал за отступлением французского арьергарда через реку, но, услышав де Гурне, повернулся к нему и увидел стрелу.
— Ты не ранен? Извини, Хью, я этого не хотел.
— Пустое, царапина. Она уже была на излете, когда попала в меня. Но неужели ваши лучники не могут не стрелять по своим, ваша милость?
— Конечно нет, обещаю, такого больше не случится. Но разве не мои лучники сегодня выиграли бой?
— Если им отдавать разумные приказы, они неплохо выступают, — согласился де Гурне, осторожно ощупывая плечо.
— Да неужто, Хью, ты наконец признал полезность лучников? — спросил граф Роберт Ю, пробираясь среди мертвых тел. Он снял шлем и швырнул его оруженосцу. — Если бы эти дурни остановились, когда увидели, что мы завязали бой с французами, мы бы потеряли не более дюжины убитыми, так мне кажется. Что ты скажешь на это, Вальтер?
Лорд Лонгевиль кивнул.
— Да, я видел, как ударило в нескольких наших людей, но это оттого, что стреляли плохо обученные крестьяне. Если бы у нас был отряд хорошо подготовленных лучников, имеющих знающих командиров… — Он поджал губы, обдумывая, как организовать такой отряд.
Рауль перехватил выразительный взгляд герцога, на губах которого играла улыбка.
— Вальтер, а стоит ли вообще сохранять моих лучников? — невинно спросил он.
Лорд Лонгевиль прервал свои размышления.
— Сохранить? Конечно сохранить! Еще бы! Воины всего христианского мира после сегодняшнего урока французам начнут их использовать! И разве мы должных их распустить просто из-за того, что они плохо обучены, ваша милость? Нет, ни в коем случае, просто следует обдумать, как во время боя подавать им команду. — Он, успокаиваясь, кивнул своему молодому господину. — Только сохраняйте спокойствие, сеньор, и скоро вы увидите в работе совершенно иной отряд лучников.
Герцогу ничего не оставалось, как покориться такому мудрому решению.
— Благодарю тебя, Вальтер, — сказал он, сохраняя серьезность.