Максим догнал колонну поисковиков, когда караульные уже собирались закрывать за ними тяжёлые створки ворот. Тяжело переваливаясь на снегоступах по снегу, как рождественский гусь, он уже догнал поисковую команду, когда услышал за спиной знакомый до омерзения голос.
― Когда ты бежишь в этой одежде по снегу, ты похож на перекормленного кабана. Так и хочется пристрелить тебя на мясо.
Максим обернулся.
― Стрелять в спину – это в твоём обычае, Топор. А ты куда собрался со снайперской винтовкой? Уж не ворон ли пострелять?
Топор усмехнулся как-то по-шакальи. Хотя Максим не был уверен, так ли усмехаются шакалы, и смеются ли вообще, но усмешка Топора не сулила ничего хорошего.
― Я с вами иду, в дальний поиск. Ведущий на эту операцию большие надежды возлагает, как видишь. А где большие дела, там и я. Что-то, я смотрю, тебе не очень то радостно. Это правильно. Я бы на твоём месте далеко от остальных не уходил. Я такой случай точно не упущу, ― Топор красноречиво огладил сухонькими пальцами приклад винтовки.
Максима, как всегда, крайне раздражала излишняя самоуверенность этого худосочного сморчка. Он, превозмогая бешенство, выдавил в ответ сквозь зубы:
― Спасибо, что предупредил. Только, и для меня случай может подвернуться, не забывай.
Хищная улыбка слетела с лица Топора, как узкокрылый ночной мотылёк с трухлявого пня.
― Ладно, иди. Твоё счастье, что свидетелей многовато, ― он сомкнул тоненькие губы, и недруги поспешили вслед за поисковой командой.
Колонна двигалась медленно, так как приходилось постоянно ждать отстающих – были ведь те, кто обычно выполнял работы в лагере, и не привык к долгим переходам. Зато большое число идущих служило залогом спокойствия и безопасности. Всё потому, что мелкие банды голодных каннибалов, боялись даже высунуться при виде такой армады.
Но это днём, а ночью о спокойствии можно было забыть. Бригадиром в этот раз был назначен Ярослав, которому Ведущий доверял наиболее важные дела. Максим не был уверен, настоящее ли это имя, или прозвище, которое этот мужик с густыми чёрными усами взял, чтобы считать себя этаким князем, но иначе его никто и не называл. Так вот, Ярослав каждую ночь выставлял усиленные караулы. Вокруг палаточного лагеря всю ночь жгли костры, но всё равно еженощно звучали выстрелы, а по утрам на снегу виднелись пятна бурой крови.
Было ясно, что под покровом ночи, людоеды, совершенно лишались разума и страха от голода. Их уже не пугала уже сильная охрана. Они, подкрадывались к лагерю, надеясь под покровом тьмы умыкнуть сонного общинника, чтобы насытиться его мясом. Но караульные не зевали, и каннибалам приходилось довольствоваться иссохшей плотью своих подстреленных родных и друзей.
И каждый член поисковой команды, при свете дня замечая вдали силуэты трясущихся оборванцев, содрогался от омерзения. Никакой жалости эти полузвери вызвать не могли – лишь чувство острой брезгливости, как грызущие мертвецов крысы. С каждым днём пути, этих людоедских шаек становилось заметно больше. Было похоже. Что они следуют в одном направлении с поисковиками лесопоклонников.
Видимо, бой в городке головорезов был, и в самом деле, кровавый. И каннибалы, как мерзкие черви-трупоеды сползались к этой общей могиле, чтобы полакомиться замороженной человечинкой. Когда, на четвёртый день пути, поисковая команда вышла к реке, а потом, вдоль берега, и к городу, всем стало предельно ясно, что предположения насчёт фатальности стычки были более чем верны.
Окраина городка встретила общинников остывшими домиками, присыпанными снегом. Лесопоклонники вошли на холодные улицы, спугнув стаю разжиревшего воронья. Кто-то громко сострил:
― Жирные вороны – богатый город!
Шутку подхватили в разных концах колонны, тыча пальцами в чёрные пятна птиц на сером небе. Шутка звучала на разные голоса, пока не рассыпалась безжизненными, быстро утихшими смешками.
Совсем скоро поисковый отряд столкнулся с главным богатством безлюдного городка, с тем самым, что стало причиной небывалой упитанности ворон. На железобетонном обелиске фонарного столба болталось мёртвое тело. Труп, промёрзший насквозь и увешанный наплывами льда, был исклёван до полной неузнаваемости. То есть, если бы кто и знал этого висельника при жизни, после того, как он был потравлен вороньими клювами, ни единой знакомой черты уже усмотреть не смогли бы.
Кто-то предусмотрительно подвесил мертвеца повыше, чтобы до его замороженной плоти не смогли добраться ни псы, ни волки, ни слабосильные каннибалы. Похоже, мертвец висел в относительной недоступности в назидание другим. Истинность этого предположения подкреплялась громоздкой фанерной табличкой, подвешенной на груди покойного.
Но неизвестный вешатель не взял в расчет вороньё, которое не пугала высота. Эти хитрые птицы поработали на славу не только с самим трупом, но и, заодно, с фанеркой. Эта самопальная вывеска была густо заляпана бурой жижей, вперемешку с едкими птичьими фекалиями. Прочитать что-либо было совершенно невозможно.
― Эх, вороньё. Надо же так фанерку засрать. И что там было написано? Интересно, ― рассуждали мужики. Вдруг кто-то закричал, спугнув ещё пяток ворон:
― Мужики, вы туда посмотрите! Леший меня задери, кто же здесь поработал?
Все стали всматриваться в указанном направлении, проталкиваясь взором сквозь сгущающиеся зимние сумерки. Да, зрелище, и в самом деле, производило неизгладимое впечатление – мёртвые тела висели на каждом столбе, на каждом дереве. Трупы свисали с карнизов домов и болтались на электрических проводах. Мертвецы висели поодиночке и целыми гирляндами. При малейшем движении воздуха окоченевшие трупы цеплялись один за другого, наполняя воздух глухим позвякиванием.
Общинники, затаив дыхание, медленно двигались сквозь эту галерею смерти. Они, задрав головы, рассматривали мертвецов. Максиму неожиданно подвернулось сравнение с музеем или театром – настолько тихо ступали поисковики, если и переговариваясь, то исключительно шёпотом. Да и шёпот этот был так тих, что его без труда заглушал скрип, натянутых, как струны, верёвок и тросов, на которых болтались мёрзлые тела.
На шее большей части покойников висели фанерные или картонные таблички. Надписи на них были примерно одинаковыми: «Этот человек – бандит. Он попрал моральные устои. Он убивал и насиловал. Он использовал женщин для наживы. Он недостоин жить в Новом Мире. Обновлённое человечество будет избавлять себя от такого мусора».
Ещё тела висельников были отмечены небольшими дощечками и картонками с неким странным знаком, издали напоминавшим шестилапого жука. Эти маленькие знаки были, по большей части прибиты ко лбу повешенных. Так же этот знак стоял, как подпись или печать, под текстами больших табличек, некоторые из которых уже успели попадать с трупов. Общинники рассмотрели необычный знак. С близкого расстояния было видно, что странный раскоряченный жук – это скрещённые серп, молот и нож.
Новый Мир! Ещё кто-то вознамерился перекроить мозги изголодавших людей. Ещё один Ведущий. Только Вождь лесопоклонников использует страх перед Лешими и свежие воспоминания об их терроре, а этот неведомый пока предводитель использует другие мотивы. Он, судя по символу, начитался основоположников коммунизма, и решил положить их идеи в основание нового общества. И при виде гирлянд из мороженых трупов, становилось ясно, что на этом пути он не становится ни перед чем.
Максим отметил про себя, что «выгнать» из нового мира, и из жизни вообще, этот неведомый глава новой коммуны, решил тех, кто воистину смерти заслужил – бандитов-головорезов. Но Максим, как человек образованный, помнил из истории, что к массовому насилию быстро привыкают, и новый мир вполне может утонуть в крови куда более невинных людей.
Так, тихо перешёптываясь, рассматривая причудливо развешанные тела бандитов и пугая ворон, общинники вышли на центральную площадь города. Первое, что увидели все, был огромный щит крупно исписанный текстом. Было заметно, что писали всё это второпях, и кисть с краской оказалась в руках не самого умелого рисовальщика – буквы, будто неуклюже приплясывали на белом фоне. Но, чёрт с ним, с правописанием – важно, что каждый сумел прочитать написанное: