Максим решил убедить хозяев в своей лояльности, чтобы не получить в темноте удар ножом в горло, или камнем по голове.
― Спасибо, что пустили нас. Без вас мы бы точно погибли.
― Да, что ты, мы тут от одиночества скоро, как псы эти выть начнём. Вам, ребятишки, спасибо, что зашли. А теперь, т-сс – все молчим, а то у собачек, не только нюх хороший, но и слух неплохой.
На пару секунд подвал стал территорией абсолютной тишины. Потом появился, и стал постепенно нарастать шорох сотен бегущих лап. Не один раз когти скребли крышку люка, и этот скрежет заставлял в ледяном страхе сжиматься сердца спрятавшихся. Но пугающее царапанье, к всеобщему облегчению, подолгу не звучало – видимо, разбрызганная стариком химия отпугивала псов лучше некуда.
Полчаса сумбурного шороха над головой подействовали на Максима угнетающе – всегда неприятно сидеть в темноте, понимая, что не в силах что-либо изменить, а можешь лишь ждать неведомой развязки. Поэтому, когда топот собачьих лап схлынул, подобно шумной прибойной волне, несущей песок и мелкие камни, Максим вздохнул с облегчением. Где-то рядом раздался страдальческий стон. Похоже, Григорий эти полчаса, сжав зубы, терпел боль, не желая случайным всхлипом привлечь внимание одичавших собак к их укрытию.
Спустя ещё минуту, в полнейшей тишине, вспыхнул свет пузатенькой жестяной коптилки с треснутым стеклом. Максим закрыл ладонью привыкшие к темноте глаза, так как, даже тусклый свет неприятно резанул их в первое мгновение. Потом, проморгавшись, он осмотрелся, и понял, что старик не врал – в довольно просторном подвале никого, кроме Григория и престарелой супружеской четы не было. Максиму стало даже слегка неудобно за свою излишнюю подозрительность, и он порадовался, что не высказал тогда свои соображения вслух.
Теперь у него появилась возможность осмотреть спасительный подвальчик. Да, квадратная форма говорила о том, что над подземельем некогда, до пожара, стоял дом. Несколько массивных деревянных столбов подпирали балки, несущие шероховатые доски, которые местами прогорели насквозь. Под этими «ожогами» тонкие колья враспор держали листы фанеры, пластика, а то, просто, толстого картона – видимо уловка хозяев, чтобы земля в щели не сыпалась.
Кое-где земляные стенки были укреплены щелястыми щитами из досок, в иных же местах стенки шли пологим склоном. На этих самых уклонах росли необычные «лопоухие» грибы. Максим, не будучи грибником и, даже, просто ценителем грибной кухни, всё же предположил, что растут они здесь неспроста. Кое-где, за щитами, крепившими стены, прятались ящички, доверху набитые разноцветными склянками, баночками и бутылками.
«Прямо, как в аптеке», ― подумал Максим, и перевёл взгляд в другой угол. Там стояла конструкция, напоминавшая ширму, и служившая, видимо, подобием туалета для исключительных ситуаций, когда подолгу нельзя выползать наружу. В метре от «грязного» угла стоял высокий ящик с промасленными бутылками и небольшими канистрами, служившими, наверняка, для хранения керосина, или, чего они там используют в качестве топлива.
Ещё в подвале уместились два массивных «барских» сундука – такие раньше служили в деревнях одновременно кроватью и складом для всяческого тряпья. Несколько низеньких скамеечек, журнальный столик с подпиленными, в угоду подвальной тесноте, ножками, да ворох старой одежды в углу – вот, пожалуй, и всё, что выхватил глаз Максима из скудно освещаемой обстановки.
Старушка в тугой косынке тёмного цвета, привыкшая горбиться в тесном подземелье, склонилась над раненной рукой Григория. Её супруг суетливо скакал из угла в угол, поднося ей коробочки, скляночки, не уставая при этом непрестанно болтать.
― Сейчас, паренёк, бабка тебя подправит. Она у меня, ведь, фельдшером всю жизнь работала. Не врач – академик, или как их там называют, если баба. А я сейчас поесть соображу.
Дед принялся разжигать допотопный керосиновый примус. Максим не скрывая удивления смотрел на это устройство, виденное им лишь в далёком детстве. Он то считал, что подобные вещи можно найти лишь в музеях, да на сельских свалках. Оказывается, напрасно люди так пренебрежительно относятся к вещам, проверенным суровыми временами нищеты и частых отключений электричества.
Наконец, пламя керосинки запылало более-менее устойчиво, а старичок юркнул к дальней стенке, и отворил ещё один небольшой люк в полу.
― А тут у нас, ребятки, ледник. Вы-то, небось, и не знаете, что это такое. Это вроде холодильника, только не на электричестве, а на ледовой тяге. Льда за зиму народилось, ого-го, как немало.
Шустрый хозяин подвала, запалив свечной огарок в стаканчике, опустил его в квадратную дыру, сам перегнувшись следом так, что снаружи осталась лишь часть тела ниже пояса вместе с ногами. Из этого самого ледника он поочерёдно вытащил кастрюлю с закопченным днищем, и запотевшую бутылку с тёмной жидкостью. Кивнув Максиму, он попросил:
― Помогай, дружок – поставь кастрюльку на огонь.
Максим не стал спорить, и, согнувшись едва ли не вполовину, чтоб не зацепить головой какую-нибудь балку, не отмеченную лучом керосинки, или не процарапать борозду в голове торчащим гвоздём, схватил посудину за холодные ручки, и аккуратно поставил на керогаз. Однако, дальше молчать он не собирался. Конечно, пожилые хозяева подвала здорово выручили их, укрыв от собак. И манеру общения старичка можно было посчитать милой и непосредственной. Но Максим издавна не терпел вещей, вроде этих «дружок», «ребятишки» - от незнакомого человека это звучало, как выражение крайней степени высокомерия.
Поправив кастрюлю, он негромко, но твёрдо заявил:
― Меня, вообще-то, Максим зовут, а его – Григорий. А вас как? А то неудобно получается – уже полчаса, как здесь сидим, а не познакомились.
Старичок весело хмыкнул.
― Успели бы ещё познакомиться. Меня Аркадием Ильичём зовут. Можно, просто – дед Аркадий, без лишних церемоний.
Теперь пришла очередь Максима весело усмехнуться:
― Или, как в старом анекдоте – просто Ильич.
― Или так, ― ещё пуще заулыбался старичок.
Обстановка в подвале заметно потеплела, и даже раненный Григорий оценил параллель с анекдотом про Ильича. Он хотел было засмеяться, но лишь застонал, и едва не сложился вдоль стенки от приступа боли. Старик метнулся к нему с бутылкой и эмалированной кружкой.
― Так-так, Гриша, терпи. Сейчас супруга моя, кстати, Елизавета Николаевна, раз уж мы знакомимся, немного побольнее тебе сделает. Без этого никак – рану надо обработать, как следует. Вот, выпей-ка настоечки. Тут и травки, и градусы в полной гармонии – ничего не почувствуешь.
Григорий, с перекошенным от боли лицом, благодарно принял кружку, и, стуча зубами по металлическому краю, влил в себя настойку. Радушный хозяин повернулся к Максиму, и ещё раз наполнил кружку.
― Ну, Максим, а теперь ты. Этот эликсир не только телесную боль, но и нервный стресс и напряжение снимает. А то, гляжу, ты какой-то замученный.
Максим от кружки отмахиваться не стал, но, понюхав, пить отказался. Конечно, сквозь плотный запах спирта читались ароматы каких-то трав, но уж очень крепок был, судя по всему, настой. Максим, и так, не будучи любителем крепких напитков, за последние месяцы окончательно отвык от спиртного. А тут ещё, что называется, ручная работа – лучше не рисковать.
Он вернул кружку хозяину.
— Извини, Аркадий Ильич, что-то на крепкое не тянет.
― Да, ты только попробуй – за уши не оттащишь будет. Замечательная вещь.
― Нет, спасибо большое, но не могу – чувствую, что организм не примет.