– Да блин! – подняла на него глаза Марийка. – Мить, да они у тебя просто зеленкой с йодом выкрашены! Ты на ноги свои глянь – зеленые полосы до колен! Кто ж тебя с Пасхой так поздравил? Эк! – Марийка фыркнула. – Скажи спасибо, что не в луковой шелухе сварили!
Она уже собиралась рассмеяться, представив, как Митька объясняет это в регистратуре…
Но в этот момент дверь распахнулась. Со скрипом. С порывом холодного воздуха.
И кто-то на пороге застыл.
– Мария, – услышала деревенская знахарка сдавленный, почти неузнаваемый голос своего мужа.
Прижимая к груди букет полевых цветов, майор распахнул дверь – и замер.
Посреди гостиной стоял молодой парень. Со спущенными штанами. А перед ним, на коленях – его Марийка.
– Андрей! – вскрикнула она, вскочив. – Это… Это не то…
Майор Соколовский знал эту фразу. Слышал от женщин, слышал от мужчин, от свидетелей и обвиняемых.
Только никогда не думал, что однажды услышит ее в своем доме.
Из уст своей жены.
Жены, с которой прошел и огонь, и воду, и троих сыновей родил.
Парень, стоявший перед Марийкой, дернулся, неловко натягивая штаны.
– Я это… Я не то… Мы…
– Молчать, – тихо, но страшно сказал майор. – Я… Я все видел.
Букет, еще секунду назад живой, трепетный, будто из надежды сплетенный, полетел на пол.
Цветы рассыпались мелким, предательским дождем. Как остатки чего-то светлого, теперь растоптанного.
– Андрей! – метнулась к нему Марийка.
Но он уже сделал шаг назад. Стиснул зубы. Вышел за порог.
Он удалялся широким, быстрым шагом от дома, о котором мечтал всю ночь. О котором думал все утро. Где должно было быть тепло, хорошо и уютно. Где хотел найти любовь. А нашел предательство.
Удар пришелся не в лицо. Он был хуже – он пришелся в сердце.
Андрей не мог вздохнуть. Воздух стал густым, как кисель. Горячим, как в аду. Над ухом звенело, будто сейчас нестерпимо взорвется тишина.
Он шел, не разбирая дороги, а перед глазами стояла она. Мать его детей.
На коленях.
Перед голым парнем.
У них дома.
Где пахло супом и пирогами.
Где дети валялись на ковре.
Где рыжий кот подставлял пузо под луч солнца.
Где он мечтал просто обнять жену, в волосы уткнуться…
Все.
Щелкнуло внутри. Тихо. Беззвучно. Сломалось.
Мир, где дом – крепость. Где жена – опора. Где кот – соратник. Этот мир рухнул.
Он не помнил, как хлопнула дверь. Как хрустнул гравий. Как Марийка крикнула: “Андрей!” – он не слышал. Он только шел.
Сжимая кулаки, будто хотел сам себе кости переломать. Сдерживал рев – тяжелый, мужской, животный.
Тот, от которого руки сами хватаются за все подряд: руль, топор, бутылку, кулак, лишь бы не сердце.
Потому что сердце сейчас – в хлам.
“Как теперь жить?”
“Как детей с ней растить?”
“А кот? Кот ведь тоже все видел… Сволочь молчаливая…”
Андрей не знал, куда шел. Но точно знал одно: не домой.
.
Глава 7
– Ах ты! – Марийка с силой хлестнула полотенцем Митьку, едва удерживающего свои штаны. – Пошел вон! Пошел, я сказала! Чтобы ко мне дорогу забыл! Навсегда! А то уже Я порчу наведу! Да не зеленкой, а ножницами! Отрежу тебе все нафиг! Поше-ел!
В слезах вопила Марийка, чуть не сгибаясь пополам.
Гнала дурака-ловеласа по дорожке до самой калитки.
Кричала, ругалась, выбежала за ворота, след Андрея поискала.
Только не видать его уже было.
Сбежал!
Ушел!
Нет, вы подумайте! Он дома не ночевал, а она виноватая!
Сам-то! Сам!
Ночью где был?
.
На самом деле Марийка прекрасно знала, где был Андрей ночью – Дарья ей уже доложила, когда забирала на прогулку детей.
И Соколовская даже хотела мужу выволочку очередную устроить на тему, что тебе все важнее семьи, даже тридцатилетней давности труп!
Но…
Но тут же вспомнились так неаккуратно оброненные слова про “вечером меня обнять кого попросить?” И Марийка завыла с новой силой.
Знала она Андрея. Хорошо знала.
Дурак!
Но не простит! Не поймет. Не поверит.
Дурак!
.
А Никитич тем временем уже уезжал прочь из деревни.
Злой, голодный, уставший, небритый…
Тер глаза кулаком, уговаривая себя, что это они слезятся от яркого солнца, от бессонной ночи, проведенной на болоте…
Несся в своем внедорожнике по трассе, ругая пробки, сонных водителей, чайников, подснежников, паркетников…
Ехал не на работу. В квартиру.
Пытался сам себе сказать “домой”, вспоминая, что прожил в той каморке без малого восемь лет, но…
При слове “дом” упорно возникала картина светлой кухни, широкой мягкой кровати, сам собой всплывал в памяти аромат утренней яичницы и кофе и Марийка… Теплая, нежная, мягкая, с улыбкой и…