Но на пляже тебя может настичь безжалостное чувство одиночества. Тот же белый песок может рождать ощущение бездушности и отчуждения. Тот же прибой может грохотать, отзываясь в самых ранимых уголках твоей души. Он напоминает, как ты ничтожен перед извечными силами природы. Перед такой силой, как я, — может, и не совсем природной, но с которой, безусловно, приходится считаться.
Айзек лишь песчинка на безбрежном пляже. Одинокий даже среди тех, кто называет себя его друзьями. Вот почему я знаю, что он готов, хотя он еще об этом не подозревает. Юноша сидит на уступе над умирающими водорослями и смотрит на остальную компанию. Он и хочет присоединиться к ним, и не хочет. Он говорит, что проблема в лодыжке, но на самом деле…
Причина его уныния — я. Или мое отсутствие. Айзек, может, и сидит над высшей точкой прилива, но сам находится в самой низкой точке своей жизни. Он ощущает неясное томление. Не жажду. Пока еще нет. Однако жажду можно взрастить. Аккуратно культивировать ее, пока корни не укрепятся и не начнут душить все вокруг. Но он к этому придет. Песчинке не устоять против отбойного течения.
Я неспешно приближаюсь к нему. Спокойно. Тихо, словно зарница на горизонте, — слишком далекая, чтобы можно было сквозь шум прибоя расслышать гром.
— Вода, должно быть, холодная, — произношу я, желая отвлечь его внимание от друзей, прыгающих в волнах. — Нормально купаться можно будет только через месяц, не раньше.
— Ага. Да они долго и не выдержат, — отзывается он. — Они туда полезли «на слабо».
— А тебе, значит, слабо?
Он пожимает плечами:
— Не знаю, наверное, это не для меня. Вымокнуть и замерзнуть — разве это весело?
— А что тогда, по-твоему, весело?
Он отвечает не сразу. Его плечи чуть горбятся. Порыв ветра окатывает его холодными брызгами, и он подтягивает колени к груди.
— Когда-то я знал, — роняет он. — А сейчас уже не уверен.
Я присаживаюсь рядом. Он слишком погружен в свои мысли, чтобы заметить, как быстро я стала ему близка. Даже не отдавая себе в этом отчет, он начинает делиться со мной всем, что наболело, начиная с невозможности играть в футбол и заканчивая финансовыми неурядицами родителей и поведенческими проблемами сестры. И все это обвязано непрочным, распадающимся по ниточкам бантом его собственного будущего — несмелыми мечтами об университете и планами на дальнейшую жизнь… Он взвалил на свои плечи слишком тяжкий груз; неудивительно, что его лодыжка не выдержала.
И снова безмолвные вспышки сверкают в грозовых тучах на горизонте — краткие промельки света, производящие свои разрушения где-то очень, очень далеко… Молния без грома может внушить тебе мысль, что она совсем не так опасна, как есть на самом деле.
Девушка, с которой Айзек пришел на пляж, сейчас стоит по бедра в воде, опасливо раскинув руки, как будто они помогут ей взлететь над накатывающей волной. Но волна ударяет ее, девушка чертыхается, а парень, стоящий рядом, смеется и плещет в нее водой. Она плещет в ответ, и теперь смеются оба.
Айзек наблюдает с лицом игрока в покер. Его колени по-прежнему подтянуты к груди. Защитная поза. Я вытягиваю ноги, отводя в сторону водоросли. Спустя мгновение он расслабляется и делает то же самое. Я теперь совсем близко к нему. Почти касаюсь, хотя он этого еще не видит.
— Им, похоже, весело, несмотря на холод, — замечаю я. — И все же твоей девушке следовало бы остаться здесь, с тобой. Или, во всяком случае, хотя бы предложить.
Айзек вздыхает.
— Шелби поступает так, как находит нужным.
— Вижу, — роняю я, а потом коварно добавляю: — Она ни разу даже не взглянула на тебя.
— И что? Просто она не хочет поворачиваться спиной к волнам, они могут застать ее врасплох.
Словно опровергая его слова, она поворачивается, и волна бьет ее в спину. Но даже при этом Шелби не ищет взглядом Айзека на берегу.
— Мне кажется, тебе следовало бы подарить свое внимание тому, кто ответит тем же, — молвлю я.
И тогда наконец он смотрит на меня. Я жду контакта — осторожного, деликатного, словно между двумя стыкующимися космическими кораблями, которые, возможно, Айзек когда-нибудь построит.
Он улыбается. Контакт установлен.
Он мой.
— Меня зовут Рокси, — говорю я и осторожно кладу пальцы на его ладонь.
— Айзек, — представляется он, хотя это ни к чему.
Он делает глубокий вдох — не дрожащий, нет, наоборот — легкий. Скоро я принесу ему утешение. Избавлю его от боли. Облегчу гнет раздражительности. Пройдет еще немало времени, прежде чем он сложит пазл и поймет, что причина резкой смены его настроений — во мне, так же как во мне и избавление.