Так, Даша, какие тебе в голову ревнивые мысли приходят! Хотя... кто узнает о них? Да и не спорь, что тебе понравился комплимент от такого мужчины, как Максим.
Глава 25 Сумасшедший подкаблучник
Внимание!
Я прошу читателей серьезно отнестись к этой главе, так как я ее переписывала несколько раз. Это глава говорит о том, что люди, осознавая о своих проступках, не делают ничего, чтобы исправить. Люди в этом мире могут и похуже натворить чего, а в этой книжке только цветочки.
Спасибо за внимание!❤️
____________________
Олег
Сожалею ли я о своих грехах? Есть такое. Если бы я не притворялся влюбленным в Дашу, ничего бы не было. Не было бы этих ссор, скандалов и разрушений отношений. Любых отношений. Я разбил сердце Романовой, сестры Хмельницкие поссорились, а Мила потеряла лучшую подругу.
А ведь все началось именно с Даши. Она отвергла меня, затем я начал встречаться с Сандрой, а дальше... а дальше пошло то, о чем буду долго сожалеть. Сожалеть, что согласился на ту игру, которая стоила мне первого брака и чувств Даши.
А Саша? А моя любовница была и рада разрушить жизнь подруги сестры. Но она ревновала. Ее жгло это противное чувство – я видел, как Сандра рыдала на моей груди после нашего секса. Я не знал, что делать и поддерживал её, зная настоящую причину ее развлечения.
А причина — это психическая болезнь любовницы. Я, знал, что люблю ее, и не мог бросить весь спектакль, который предложила мне Сандра. Да, ей было больно, да она ревновала, но не хотела бросать то, что задумала.
Хотя я уже состоятельный мужчина, работаю в престижной кампании, но чувствую, что мозги мои одурманены. Я и сам, как будто становлюсь тем, кем является Саша Хмельницкая— душевнобольным. Если вы думали, что невозможно заразиться от сумасшедшего, то это неправда. Я много часов провел с Сандрой, и это повлияло на мой разум.
А теперь я шел в загс за разводом. Я ведь этого так долго хотел.
Я поехал не один, а с Сандрой. Она сама напросилась со мной отправиться. Зачем? Не знаю, но мне и не важно.
Когда мы приехали к зданию загса, нас уже ждала Дарья, готовая бороться до последнего. Мы с Сандрой подошли, а она только бровь подняла. Даже не было того привычного ей кусания верхней губы, обозначавший раздражение.
– Здравствуй, Даша, – первым поздоровался я.
– Привет, Даша, – нагло повторила Сандра.
Мне не нравилось ее поведение, но я позволял ей делать так, как моя любовница желает.
– Здравствуй, муж, – съязвила Романова. – И привет тебе, шизофреничка.
Я почувствовал, как вздрогнуло тело Сандры. И я понял. Даша знала. Но как?
– Да как ты смеешь! – не крикнула, а завизжала Хмельницкая. – Кто тут ещё шизофреничка! Жила три года под иллюзиями счастливой семейной жизни, – тут она скривила лицо.
Я опять же позволил сделать это.
Я не чувствовал стыда за это, нет, у меня было такое ощущение свободы, как будто добровольно сел в тюрьму, а когда вышел из нее, пожалел о своем решении и радовался освобождению.
– Может ты и права, – закатила глаза моя теперь бывшая жена. – Но в отличие от тебя, мне не нужно чью-то жизнь разрушать из своей выгоды.
Ее слова заставили молчать Сандру. Да и меня, что скрывать, они не меньше удивили. Не ожидал от Даши, которая была максимально прилежной и тихой в нашем браке, такого жестокого правдивого высказывания.
– Да и зря время теряем, – видя нашу заминку, продолжала Даша. – Лучше скорее покончить с этим и не трепать друг другу нервы, – с этими словами она развернулась к нам спиной и зашагала в здание.
Мы же с Сашей последовали за ней.
– Ее следует убить, – вдруг произнесла Хмельницкая.
Это жестокие имеющие влияние ненависти и болезни слова повергли меня в ступор. Никогда я не мог представить себе, что услышу такую фразу от человека, которого безгранично люблю. Я готов ради нее унижаться, готов был потерять три года фальшивой любви, но убить человека — это немыслимо.
– Что ты такое говоришь, Сандра? – тихо, почти неслышимо спросил я, охрипшим голосом от волнения.
Мы отстали от Романовой. Не хватало ещё, чтобы она или кто-то другой слышал наш с Хмельницкой напряженный диалог.
– Она мозолит нам глаза, – тем временем отвечала мне Сандра. – Особенно мне.
Я посмотрел на нее. Теперь я не видел в ней ту, которая плакала на груди от ревности и ненависти, которую любил в конце-концов. Ее лицо ничего не выражало, что было хуже, если бы она хоть какие-нибудь проявляла эмоции, то меня не так сильно напрягало. Ее розовые губы, которые целовал бесконечное количество раз, казались теперь алыми, как будто на них остыла кровь. Глаза холодны, как острие ножа маньяка, только что прятавшего за спиной, а теперь подносил к горлу жертвы.