– Вы, видимо, Мария? – голос у неё был, как у ведущей ночного эфира, казалось, словно рукой проводишь по бархату. Я кивнула.
- Я – Лора, пройдёмте ко мне, там и поговорим, - продолжая улыбаться, женщина распахнула дверь, приглашая. Я опять кивнула и подумала, что у неё должно быть уже сводит скулы и ноет челюсть, ведь невозможно без остановки так широко улыбаться. Вахтёрша, идущая следом за нами, вскоре незаметно отстала. А мы с Лорой спустились по какой-то скромной лесенке и оказались в подвале с тусклым освещением под самым потолком, пол был дощатый, грубо выкрашенный тёмной краской непонятного оттенка. Казалось, он пружинил под ногами. От наших шагов дребезжала старая мебель, придвинутая к стенам – то резной комод, годов пятидесятых, то столы, взгромождённые друг на друга.
- Как много разных переходов, заблудиться можно, - я нарушила молчание внезапно даже для себя самой, словно проткнула воздушный шарик.
Женщина вздрогнула и обернулась.
- Да, у нас много всего, - она по-прежнему улыбалась, но в плохом освещении её улыбка показалась мне странной.
Мы снова поднялись наверх и, наконец, оказались в коридоре с множеством дверей, Лора вставила ключ в скважину первой из них и включила свет. Это была гримёрная на одного, с туалетным столиком и большим зеркалом. Лора предложила мне сесть на ветхий стул с деревянной спинкой и тканевым сидением, сама она расположилась напротив на таком же стуле у гримёрного стола.
- Сезон открывается в октябре, сейчас мы репетируем две премьеры. Пока, увы, могу предложить Вам место только в массовке. Можете выходить завтра, мы начинаем репетировать в половине десятого утра.
Я смутилась: А прослушивание?
-О! Не стоит, мы уже имели удовольствие познакомиться с вашей работой по видеозаписи одного из ваших последних спектаклей.
Зачем мы прошагали столько коридоров? Для того чтобы она сказала мне пару простых фраз? Более того, в последнем спектакле у меня была крошечная роль с одной репликой, как по ней можно было сложить представление о моей работе? И неужели они делали запрос в наш театр?
- Вы очаровательная инженюшечка, и… - Лора запнулась, - мой вам совет, прячьте свою обувь получше, убирайте в личный ящик и закрывайте на ключ.
- У вас воруют? – улыбнулась я и тут же пожалела, некрасиво спрашивать о подобном в лоб.
Но Лора не смутилась, напротив, она начала растягивать губы ещё шире, на долю секунды мне даже показалось, что эта почти нечеловеческая улыбка так и будет тянуться дальше, всё ближе к ушам. Пот своим мерзким языком лизнул меня между лопаток. Но её губы остановились.
- Скажем так, обувь у нас любит исчезать. Особенно у инженю.
***
Инженю – это актёрское амплуа. Девочка - простушка, наивное и милое создание. Я знала, что я - инженю ещё со времён учёбы в театральном институте. Благодаря амплуа я могла бы играть Джульетт или Эсмеральд, но не играла. Я неплохая характерная актриса или субретка, которая может подражать голосам, походкам, может рассмешить зрителя и влюбить в себя, но вот сыграть наивную и глупую дурочку…Конечно, я могу, но получится ли это так трогательно, как того требует роль? Ведь сама я вовсе не наивная глупышка.
Признаться, долгое время я вообще жила в убеждении, что актриса из меня никудышная. Меня сломали, убили во мне веру в себя. Это произошло благодаря моему педагогу по актёрскому мастерству, Розе Альбертовне - стареющей даме, благоухающей «Шанелью №5» и пудрой, у которой срок годности вышел в прошлом веке. Она заворачивала своё пухлое, даже какое-то рыхлое, как бисквит тело в роскошные шали, а на голове носила разноцветные ободки, словно Катрин Денёв в «Шербурских зонтиках». Роза Альбертовна ненавидела всех девочек без исключения, потому что завидовала их молодости и красоте. Её любимая присказка звучала так: Сегодня у вас есть очарование юности, но это быстро проходит. Казалось, она злорадствовала быстротечности юношеских лет.
На каждом курсе у неё обязательно была любимица, которую, впрочем, она морально насиловала и изводила, но делала это тихо, выпячивая напоказ своё притворное восхищение её талантами. Всех остальных девочек и меня в их числе, она низводила до уровня никчёмной посредственности, не достойной осквернять своим присутствием «храм искусства», как она любила называть театр. Каждые полгода мы готовили отрывки из понравившихся пьес, чтобы представить их на итоговом экзамене по актёрскому мастерству. И я ненавидела репетировать с Розой Альбертовной, потому что постоянно слышала в свой адрес упрёки и недовольство: Играешь лицом! Переигрываешь! Ты пустая внутри! Плохо!