Он привел меня в свой кабинет, предложил чаю, от которого я отказалась, содрогаясь, после чего вытащил из сейфа бутылку коньяка и поставил на стол две хрустальные стопочки.
— Тогда, может, глоточек? — спросил он.
Я отказалась так деликатно, как только могла. Хозяин кабинета не обиделся, одну стопочку убрал, а вторую наполнил до краев и смачно выпил.
— Теперь можно и о деле поговорить, — сказал он, спрятал бутылку в сейф, и оттуда же вытащил не слишком толстое дело.
— Сначала читать будете, или прежде поговорим? — уточнил он.
Я минуту поколебалась, потом решила, что вначале прочитаю дело, а потом выслушаю, какие там подводные камни.
Следователь усадил меня за свой стол и сказал, что сам пойдет на химкомбинат, ему там надо изъять какие-то бумажки.
Опять я остаюсь одна, поежилась я, но деваться было некуда.
Хозяин ушел, а я раскрыла дело. Ну что ж, версия о причастности к убийству мужа Буровой была отработана на совесть, надо отдать должное Сэму. В дело были даже подшиты результаты оперативных мероприятий — прослушивания телефонных разговоров Бурова и справка о внутрикамерной разработке его, пока тот сидел в ИВС. Более того, дело начиналось и это меня поразило в самое сердце — с аккуратно подшитого плана расследования, где были обозначены основания подозревать в преступлении мужа погибшей. Ревность — вот основной мотив.
По делу были допрошены две соседки Буровых, одна из которых заявила, что видела, как однажды Буров ударил жену (Буров, кстати, на допросе это категорически отрицал и объяснял показания соседки оговором — он сажал ее младшего сына, и теперь она мстит). На допросе целая полемика разгорелась: следователь его спрашивал, почему в таком случае соседка говорит об одном факте нанесения побоев; уж если мстить, то говорила бы про то, что Буров систематически избивал жену. Буров отвечал, что это легко проверить. Если муж систематически бьет жену, то скрыть это невозможно. А про единичный случай можно наврать безнаказанно.
Алиби у Бурова не было. Но в то же время не было и прямых улик, указывающих на его причастность к убийству. Видимо, и задержал его следователь под нажимом оперативника, уверявшего, что через трое суток у них будет весь расклад через камеру. Но это не оправдалось, и Буров был отпущен без предъявления обвинения.
Но эта версия — о том, что убийца муж — и впрямь была единственной. Были допрошены сослуживцы Лилии Буровой по гостинице, было установлено, что, закончив работу, она ушла из гостиницы, но домой не пришла (это — из показаний Бурова, других свидетельств тому, что Лилия не дошла до дому, не было), а наутро ее труп обнаружили на берегу речки. Однако ни словом в деле не упоминалось о присутствии в то время в Коробицине съемочной группы, и вот это уже было странно, особенно в свете той информации, которую я получила от актрисы Райской: убитая тесно общалась с Климановой, менялась с ней платьями и в подаренном актрисой платье была в тот день. Да, кстати: помнится, Райская даже сказала, что ее допрашивали. Где же тогда протокол допроса?
Конечно, я допускала, что съемочная группа была отработана оперативными мероприятиями, а следователь просто не стал возиться с заведомо пустыми допросами. Но странно было то, что упоминания про съемочную группу и про близость горничной Буровой к актерам, по крайней мере, к одной актрисе, отсутствуют и в показаниях работников гостиницы.
Но что удивило меня больше — это то, что и сам Буров ни словом об этом не обмолвился. И это могло объясняться либо тем, что он просто не знал об этом, а значит, не так уж безоблачно он жил с Лилей, либо тем, что не придавал этому значения, во что мне мало верилось. Кто-то другой мог без души раскрывать это преступление, но сам муж, при условии, что он сотрудник уголовного розыска...
Да еще если учесть, что его самого подозревали в убийстве. Тут сам Бог велел цепляться за каждую мелочь.
А в плане расследования почему нет других версий?
Я вернулась к первой странице и перечитала план. Нет, о возможной причастности к убийству кого-либо из постояльцев гостиницы даже не упоминалось.
Но так не бывает. Бывает так: следователь полностью профнепригоден, и дело представляет собой набор случайных фактов, никак не систематизированных. А если из допросов, запросов и постановлений видно, что следователь не осел, и более того, что он целенаправленно отрабатывает какой-то вариант, и делает это на совесть — значит, отработка других версий почему-то не входит в его планы. Допустим, сначала он был во власти одной версии, да и оперативники настаивали.