Горький хохот, звуки которого пронзают меня, посылает дрожь по моему позвоночнику, прежде чем он стихнет, и мой здоровый глаз смотрит куда-то позади него, прежде чем вновь выплюнуть обидные слова:
— Ты — жалкое подобие мужчины. Будучи настолько высокомерным, ты составил некое подобие плана, что я стану твоей женой.
Я смеюсь.
— Что? Ты в самом деле надеялся, что твои приказы смогут превратить меня в твою горячую штучку-поклонницу? Разве ты мог предположить, что я стану бороться с каждым твоим прекрасным обещанием стать твоей... ШАВКОЙ, чтобы подчиняться тебе и исполнять все твои приказы до самой смерти, которую, по-твоему, я заслуживаю... таково твое решение?
Как только я, наконец, вздыхаю после долгой болтовни, вместе с этим я издаю еще один сдавленный смешок, прежде чем закончить выкладывать дьяволу то, что ему положено:
— Видишь ли, Роман, если бы не этот самый момент, не мониторы с наблюдением за моей палатой, я бы, пожалуй, никогда не собралась с духом сказать, что испытываю к тебе отвращение.
Когда наши взгляды встречаются, то все, что я вижу в его глазах, словно он никогда не видел женщины перед собой. Нечто новое закрадывается в самые темные уголки моего сознания, это нечто хихикает, эхом пронзая мои мысли прежде, чем они исчезают. С широко раскрытыми глазами я смотрю в пустоту, в которую я превратилась, я взяла верх, чтобы оскорбить Романа, когда он безучастно смотрит на насухо вытертую чертежную доску.
Не сказав ни слова, Роман спокойно оборачивается и уходит.
И не возвращается в течение трех дней.
Я сижу тут, спустя час после выписки, пытаясь понять, что же мне делать дальше, как вдруг, дверь открывается. Роман забегает в комнату, хватает мою сумку, стоящую у кровати.
— Пошли. — Его голос прерывист.
Я медленно встаю и направляюсь к двери. Роман кладет свою руку мне на поясницу и поторапливает быстро пройти вдоль стерильного коридора мимо поста медсестер и выйти из больницы через двух створчатую дверь на яркое солнце.
Мне приходится прикрыть глаза от яркого солнца, поскольку в последние дни я находилась в искусственном полумраке. Лимузин держит направление от солнца, но при этом во время поездки к аэропорту нет ничего, кроме игнорирования напряжения и тишины.
На борту частного самолета, я выпиваю две прописанные мне таблетки, беру у стюардессы подушку и одеяло, откидываю мягкое бархатное кресло, и, повернувшись лицом к Роману, сразу же засыпаю.
Я ненавижу Францию. Ненавижу Романа. Черт, я ненавижу саму себя.
А ребенка? Святые угодники, как же я люблю девочку, растущую в моем чреве, и вот, пока пролетаю где-то над Атлантикой, я вдруг осознаю всю реальность ситуации. В этот самый момент она становится для меня приоритетом номер один. Я еще даже не видела ее, но уже люблю больше своей собственной жизни.
Глава 20
Роман
Я, хоть убей, не знаю, что делаю, что мне стоит делать, или куда катится моя жизнь.
Отцом. Я стану отцом. Я едва могу обработать эту мысль прежде, чем такие слова как «отрицание», «недоверие», «ужас», «отказ», «игнор», а также «чистая бескорыстная любовь» врезаются в меня со всех сторон без какого-либо рационального порядка снова и снова.
Я ничего не делаю, кроме того, что наблюдаю, как Хизер спит весь перелет. На меня обрушивается миллион различных эмоций, которые я не был в состоянии прочувствовать.
Я не могу быть отцом. Этого нет в моем наборе генов. Но я также не могу жить без Хизер.
Я всегда очень смышленый человек. Смущение не из числа того, с чем я привык иметь дело. Я даже не знаю, как бороться с этим безликим монстром, не говоря уже о том, чтобы победить его.
Взглядом я пробегаю по профилю ее опухшего лица, от чего из груди просачивается боль, и меня атакуют вопросы.
Зачем я причинил ей боль? Что стало причиной, толкнувшей меня наброситься на нее той ночью, когда мы попали в Канны? Я был тем самым, кто позволил ей выпить слишком много, потому что хотел увидеть ее без запретов, контролирующих каждое ее движение. Тех самых запретов, на которые я потратил последний год, создавая их, а затем усиливая.
Мне не понравилось, когда она назвала меня «Роми». Это разозлило меня. Так что когда она вернулась и снова сказала так же после моего предупреждения, у меня не было другого выбора.
Я не мог забрать свои слова обратно, ведь я предупреждал ее, как и не мог не последовать им.
Дальше случай в номере, и все потому, что на ней была одна из моих футболок? Но зачем тогда я позвонил ей надевать мою рубашку, если это вызывает такую бурную реакцию? По мере того, как я рассматриваю каждый доступный дюйм ее тела, я вспоминаю каждую реакцию, которую допускал; все аргументы, которых я придерживался во Франции, быстро рассеиваются как слабое и жалкое оправдание, как только мы приземляемся в Сиэтле.
Мне совершенно точно известны два факта в этом океане неопределенности. Время ослабить свою петлю или цепь вокруг ее шеи, если я собираюсь сохранить ее и ребенка, мне нужно набраться хоть немного чертового терпения.
Два факта, в которых я уверен: время ослабить петлю, которую я затянул вокруг шеи Хизер, и мне нужно набраться хоть немного чертового терпения, если я планирую сохранить ее и ребенка в своей жизни. Независимо от моего выбора, пришло время принять законные меры предосторожности, обеспечивающие их будущее. Я еще не знаю, буду ли активным участником их жизней или молчаливым наблюдателем. Время покажет.
Я укладываю Хизер в постель и тихо закрываю дверь. Я пробираюсь сквозь длинные коридоры дома к своему кабинету, где с нетерпением ждут Эндрю и Себастиан.
‒ Сэр, нам нужно обсудить несколько моментов. Мы с Себастианом беспокоились. Никому из нас не удалось найти достаточно информации о ней. Какой бы информацией вы не владели, нам о ней не сообщали, и это ваше дело, мы понимаем эт...
Правой рукой я рассекаю воздух, тут же прекращая нарекания Эндрю.
‒ Отец Хизер Маккензи, Хит Маккензи, был ведущим следователем, который инициировал расследование моей причастности к исчезновению одиннадцати женщин в тот день, когда Аманда Роббинс покончила с собой с тем чертовым письмом в кулаке. Единственная причина, по которой меня никогда не привлекали к допросу, так это потому, что у них не хватало доказательств, кроме одиннадцати негладких фото с туманными сообщениями на обратной стороне, которые намекали, что я именно тот, кто стоит за исчезновением женщин. Все, что Себастиан смог бы найти через свои связи в центре обеспечения безопасности, так это то, что каждая фотография высылалась в течение первой недели, как каждая из девушек пропадала.