Я не радовался. Я люблю осень, люблю листья под ногами, люблю холодную морось в воздухе и облака пара, вырывающиеся изо рта. Люблю первый иней на деревьях и хрупкую ледяную вязь на лужах. А сейчас ничего такого нет, и остаётся только сидеть в беседке, жалиться в мыслях на жизнь и запивать свою жалость пивом. В одиночестве. Вадим дома почти не бывал. Ехал ко мне, а, поди ж ты, промахнулся, и та ниточка понимания, которая протянулась было между нами, верёвочкой так и не стала. Жаль. А я вроде бы понадеялся. Увидев его на перроне, я вдруг почувствовал то, что должен был почувствовать ещё двадцать два года назад — вот он мой сын, — но с чувствами, по всей видимости, я опоздал.
Сыну со мной не интересно.
Я налил пива в стакан, выпил залпом, причмокнул. Включил ноутбук. Желания работать над романом не было. Идея его написания появилась благодаря Анне и теперь благодаря ей потихонечку отмирала. Всё это хорошо, красиво, но не моё. Слишком длинно и нудно. Я выложил в интернет несколько глав, но прошло уже больше недели, а в ответ тишина. Ни отзыва, ни отклика, ни единого слова. Да и Геннадий Григорьевич молчит. Не моё. Надо возвращаться к коротким рассказам и боевикам. Как много рассуждал я о желтизне в литературе, и вот сам становлюсь такой желтизной. Точнее, возвращаюсь к ней. Это мне наказание за то, что хотел покуситься на что-то более светлое, более высокое. Но умишки не хватило, надорвался, теперь получай.
Надо попробовать написать нечто не длинное, миниатюру, и чтобы жалостливое, как моё настроение…
В детстве в нашем дворе жил мальчик, который любил подглядывать в чужие окна. Он ставил под ноги деревянный ящик, забирался на подоконник и смотрел. Ему доставалось за это от соседей, от родителей. Его пытались вразумить учителя, участковый, но без толку. Он продолжал подглядывать, находя в этом какое-то только ему одному понятное очарование, и никакие угрозы и наказания не могли его остановить. Закончилось тем, что жильцы первых этажей повесили на окна плотные гардины. Не знаю, что случилось с тем мальчиком дальше. Вроде бы говорили, что его отправили в психбольницу, и ныне он подглядывает не в окна, а в замочную скважину своей палаты. Может быть. А может он уехал на Крайний Север, где нет ни домов, ни гардин, а только яранги, закрытые от посторонних взглядов оленьими шкурами. Кто знает…
Надо написать об этом. Поставить себя на место того мальчика, понять, чего же такого он видел в чужих окнах или хотел увидеть, и попробовать показать это читателю. Только я уже взрослый — не ребёнок, и писать надо от имени взрослого. С чего начать? Я люблю подглядывать в чужие окна… Нет. «Подглядывать» звучит как-то неуклюже. Есть много синонимов, способных более ярко передать настроение или действие, нужно всего лишь подобрать правильный вариант…
Люблю смотреть в чужие окна — они как чужие глаза, никогда не знаешь, что скрывается в их глубине. И никогда не знаешь, кто из двоих отведёт взгляд первым, и это завораживает; смотрю, в надежде, что на этот раз первым буду не я, но снова проигрываю. Снова. Уже в который раз. Я слишком неопытен, чтобы выиграть, слишком слаб, чтобы устоять, и на память приходят наставления мамы:
— Не хорошо.
— Знаю.
Но так хочется, так хочется. Что это: простое любопытство или надежда стать частичкой той жизни, которая не сложилась? А может это подсознательная тяга к преступлению, которую вложила в нас природа — вложила и поставила вечный запрет:
— Нельзя!
Можно. Я боюсь произнести это вслух, но внутри всё кипит: можно, можно! И я дожидаюсь того времени, когда день переходит в ночь, и выхожу на улицу.
Темнота мой друг. Прикрывая меня собой, она скрывает моё любопытство и позволяет спрятать стыд и забыть о морали. Дыхание останавливается, кончики пальцев немеют, в висках жёсткий счёт: раз, раз, раз… Будто бомба с часовым механизмом: раз, раз…
Бах!
Хлопнула створка. Удар как взрыв; я оглушённый бреду дальше, к следующему окну, к следующему взгляду. Поднимаюсь на цыпочки, подбородок удобно ложится на карниз, глаза впиваются в стекло… в застеколье…
Что я хочу увидеть? Тёплый свет лампочки, ковёр на стене, диван, шторы. Мелодия: трам-пам-пам — старая. Жизнь идёт на пластинке по кругу, голоса прошлых лет напевают знакомые слова. Я возвращаюсь домой к чёрно-белой фотографии на стене, где мы с мамой. Она снова рядом, мне тепло, мне хорошо. Трам-пам-пам, трам-пам-пам…