Несчастный расплакался и, едва слышно произнеся свое имя, признался, что в настоящее время служит сторожем в общественной уборной.
И весь затрясся в рыданиях.
Прочитав эти последние слова, Репнин вскочил и вышел в коридор, где двое его спутников по-прежнему стояли, прислонясь к дверям купе, и курили свои трубки. Они решили, что, по всей видимости, Репнину надоело сидеть в купе, где он не мог вытянуть ноги, и поэтому дружелюбно указали ему на два свободные места в соседнем отделении. «You have a seat for two».
Репнин улыбнулся им, словно пробудившись ото сна и, поблагодарив, снова вернулся в свой темный угол под маленькую лампу.
В ушах его звучало это русское имя, как будто его выкрикивали за окном.
Бывшего юнкера задело не то, что кто-то из его соотечественников опозорил Россию — какая ерунда! — пусть это будет заботой Ильичева, живущего в Эксетере. Но что-то надломилось у него в груди, не давало дышать. Его поразила сама возможность такого поворота судьбы. Неужто лишь затем покинул Россию этот несчастный, чтобы дожить в Эксетере до того, что с ним произошло? Неужто все то, что было — война, революция, российская эмиграция, разметавшая людей по всей земле, неужто это все должно было совершиться лишь затем, чтобы русский дворянин превратился в Англии в грабителя? Женившись на своей англичанке?
И только для того остался жив?
В бешенстве ломая пальцы, Репнин попробовал вернуться к книге, которую Надя сунула ему в карман, поцеловав на прощание.
Что такое его жизнь, почему прошлое имеет над ним такую власть? Чего ждет он от своей судьбы? Каким образом избавит он Надю от нищеты? Что хорошего осталось в его жизни? Их любовь? Надя? Единственное женское лицо? На что может он еще надеяться, во что верить, чего ожидать — какого будущего?
Не странно ли, что из всех красот Средиземного моря, после целого лета, проведенного под этим синим небом, его и Надю спрашивают об одном лишь Мустафе? Знал ли он Мустафу? Только Мустафу они и помнят.
Отложив газеты, Репнин снова взялся за книгу, пытаясь забыться и отогнать терзавшие его мысли и воспоминания. Он стал рассматривать миниатюры, среди которых был портрет королевы. Одно лицо, показавшееся ему необыкновенно красивым, привлекло его внимание. Прекрасное лицо, надменное и утомленное. (Лицо человека, много повидавшего на своем веку и много пережившего.)
Fulke Greville, lord Brooke — гласила надпись под портретом.
Его убил лакей в 1628 году.
Заинтересовавшись этим человеком, Репнин стал читать его стихи, приведенные в жизнеописании лорда. Первые строки звучали так: «Oh wearisome Condition of Humanity. О, утомленное, несчастное человечество. Created sicke commanded to be sound. Ты сотворено болезненным, зачем же требовать здоровья от тебя!»
Репнину понравились эти строки, и он стал читать дальше. Оказалось, перу лорда Брука принадлежит и трагедия. Репнин не поверил своим глазам. Трагедия лорда Брука называлась «Мустафа».
Дыхание пресеклось у него в груди: разве возможно, чтобы по прошествии трех с лишним столетий это имя настигло его? Почему? Каким образом? Что это за знак? Не абсурд ли это? Какую связь имеет все это с его жизнью, с судьбой женщины, которую он любит и которая олицетворяет для него все светлое, что у него еще осталось в жизни?
ОКЕАН И КУПАЛЬЩИКИ
St. Mawgan — небольшое местечко в Корнуолле, расположенное неподалеку от последних станций железной дороги на берегу океана, на крайнем западе Британских островов. Восьмого августа того года Репнин добрался до этого местечка на каком-то допотопном такси, встретив на дороге, идущей вдоль моря, один-единственный автобус, копию лондонского. Тяжело покачиваясь, автобус, похожий на красного слона, медленно взбирался на взгорье. В окнах автобуса мелькали лица, которые Репнин никогда раньше не видел и скорее всего больше никогда не увидит.
Репнин ехал вдоль берега, слева от него вздымались скалы, изрезанные глубокими расселинами с залежами песка, казалось, принесенными ветром из Сахары. Вдали из зелени низкорослого сосняка поднималась голубая гора, а на переднем плане за деревьями вставала церковная колокольня. Все здесь ему напоминало Бретань, но что такое Корнуолл, как не та же Бретань, отделенная морем от Европы?
Наконец, миновав обширное поле аэродрома и маленькую речушку, такси свернуло в поселок и оказалось среди домов, разбросанных под деревьями, с кровлями, заросшими плющом, и стенами, увитыми ползучими розами. У въезда в местечко росла пальма.
После долгих расспросов отыскали нужный отель. Это было причудливое старое каменное строение, носившее на себе следы архитектуры ренессанса, над железной калиткой которого в обрамлении зеленой гирлянды золотыми буквами было выведено название «Крым» — «The Crimea».