Хотя в Париже Репнин был служащим польского Красного Креста, он не носил польскую униформу. Наравне со своими сверстниками — царскими русскими офицерами — он не одобрял вступление в другую, пусть и союзническую, армию. Репнин был известен своей щепетильностью. Он не терпел малейшей некорректности по отношению к себе. Особенно придирчив он был к мелочам. И сам был невероятно педантичен в соблюдении мельчайших деталей этикета в обращении с мужчинами, тем более с иностранцами и, разумеется, с женщинами. Русские эмигранты в Париже прозвали его за это «Князь Нюанс».
Столовая отеля была поистине роскошной, по-видимому, она была переоборудована из огромного зимнего сада. Наполненная пальмами и скульптурами — копиями античных, — она была увита вьющимися растениями, с ее стеклянного купола, подобно зеленым змеям, спускались ломонос, плющ, лавр и белые дикие розы. Освещение делало столовую похожей на оранжерею.
Репнин уселся за стол, злясь на Надю, подстроившую ему вместе с графиней Пановой сюрприз с предварительной оплатой его отдыха, и спрашивал себя: каким образом старухе Пановой удалось поместить его в столь фешенебельный отель? Наверняка это какая-то подачка. Charity?
Столовую обслуживали один кельнер и три молодые девушки, англичанки в национальных, видимо местных, костюмах. В зеленых юбочках и корсетах, с черными фартучками и высоких наколках, как у голландских рыбачек. Рассматривая гостей, собравшихся в столовой, Репнин все больше убеждался в том, что попал в общество каких-то снобов. Ничуть не похожее на то, в котором он вырос в Санкт-Петербурге. Отсердившись на Надю и успокоившись, он уже воображал, как опишет ей в письме весь этот круг людей, куда ему возврата больше нет, да он и не стремился вернуться в него. Благодаря козням старухи Пановой эта его поездка к морю напоминает ему путешествие Гулливера. Беда в том, что он одну-единственную женщину может выносить на белом свете — свою собственную жену, а остальные его не интересуют. Не привлекают его больше ни новые знакомства, ни секс. Напротив их отеля, называемого «Крым», — пивной бар. Под вечер вся шикарная публика из отеля отправляется в бар и пьет пиво, сидя на траве. Да, да! Пиво — эротический напиток в Сантмаугне.
«Средний класс, Надя, средний класс».
За соседним столом сидели три поляка. У одного пустой рукав, двое других ходят с палкой. На них английская униформа. За столом они вели себя совсем неслышно, словно у них не было сил говорить. Держались поляки с необычайным достоинством. Репнин раскланялся с ними в первый же день, однако общения избегал. Они были молоды. Как страшно изувечила их война, с содроганием думал Репнин.
Инвалиды могли не участвовать в танцевальных вечерах госпожи Фои.
Новые знакомые Репнина — доктор Крылов и его жена — сидели за столом в обществе человека в шелковом, русском домашнем халате. Он сидел спиной к Репнину. Репнин мог разглядеть лишь его бычью шею и бритый череп, напоминавший увеличенный бильярдный шар. На том месте, где он сидел, в гостевой карточке значилось: Captain Belaiev. Эту фамилию Репнину приходилось слышать в Лондоне. Он был секретарем некоего тайного общества русских царских офицеров. Капитан Беляев много ел и ухаживал за женой доктора Крылова. Еду он обильно запивал пивом. Госпожа Крылова была в новом наряде и напоминала гимнастку, сошедшую с трапеции. На берегу моря, полуобнаженная, она выглядела куда более привлекательно. Она поминутно пудрила свой покрасневший нос. И приятельски улыбалась Репнину.
За одним из столиков в углу Репнин приметил даму с девочкой; девочка обвила ногой ножку стола и постоянно теребила мать какими-то вопросами. Мать девочки, тонкая, с длинными ногами, судя по всему, прекрасно сложена. У нее были прелестные ноги. Чудесный загар. Изящные, благородные черты лица неясно проступали, словно покрытые сморщенной шелковистой бумагой. В профиль видны большие синие глаза. Жуткое зрелище. Несмотря ни на что, женщина казалась привлекательной.
У нее были светлые шелковистые волосы, густые, ничем не стесненные, по старинной английской традиции они волнами падали на ее оголенные плечи.
Девчушка была очень хороша и походила на мать, с такими же большими дивными глазами, окруженными темными тенями. Пальчиками она подбирала крошки со скатерти, как будто это была сладкая халва.
И мать, и дочь одеты были в какие-то причудливые, необыкновенно дорогие наряды.
По-настоящему ужаснулся Репнин, когда женщина повернулась лицом к Сорокину, опускавшему к ее ногам в сандалиях под столом какие-то пакетики. На этом лице, белом, как меловая маска, неповрежденными остались лишь большие синие глаза без бровей. Видимо, ее лицо с трудом спасли после тяжелого ожога. Белая кожа вокруг глаз и поныне оставалась сморщенной, а губы были бледные, бескровные. Дама была заметно оживлена.