Она непременно передаст его слова мужу. Сэр Малькольм будет просто в восторге. Ее муж прежде всего шотландец.
Все это юная леди произнесла непринужденно и легко. Но ему не часто приходилось слышать, чтобы женщины в лондонском обществе так горячо высказывались о своих мужьях. Она щебетала с ним доверчиво, как с братом. Репнин, наверное, поражен — как она могла, такая молодая, выйти замуж за старика. Об этом страшно говорить. В начале брака ее обожествляли, молились на нее. Зато потом чего только не было! И представить себе невозможно! Вот такие дела. Пусть лучше все это он услышит от нее, чем от других. За спиной у нее, она знает, все перемывают ей кости — как она могла выйти замуж за человека на пятьдесят лет старше ее? На полвека! Наверное, и Репнин думает об этом про себя? Она ему ответит откровенно. Она вышла замуж, чтобы вызволить из нищеты и убожества своего полусумасшедшего отца, которого любит так, как никогда в жизни ни одного мужчину не полюбит. «Ах, опять он со своими птицами!» — вдруг воскликнула она и рассмеялась.
Пораженный ее откровенностью, Репнин молчал, не зная к чему относятся последние ее слова. И изумился еще больше, узнав, что птицы возбуждают ее мужа эротически, о чем леди Парк со смехом ему сообщила.
— Мы опаздываем! We are late, darling! — крикнула она и посигналила. Тут только Репнин увидел сэра Малькольма. Он замер у входа в отель, уставясь перед собой. Репнин разглядел на земле маленькую птичку. Птаха прогуливалась перед огромным шотландцем, прыгала и скакала, как скачут дети. А потом вспорхнула, испуганная сигналом машины.
Тут шотландец бросился к ним со всех ног, вскочил на сиденье и обхватил за плечи Репнина, скорее всего чтобы не вывалиться из машины на бешеном развороте, с которым леди Парк сорвала ее с места.
— Чудесная малиновка, ах, какая чудесная малиновка! Наконец-то мы тронулись, отлично, не правда ли, господин Репнин! (Каким образом удалось усвоить этому шотландцу столь безукоризненное произношение его фамилии?)
Уже через две-три минуты леди Парк догнала караван машин на шоссе. Они сидели втроем на сиденье, прижатые друг к другу, и Репнин поневоле мог видеть ее маленькие груди в вырезе полотняного китайского жакетика и ее красивую ногу молодой балерины, открытую до колена и сильно нажимавшую на педаль. У нее были золотистые, как у Нади, волосы. И темные глаза, как у сибирского орленка. Они сверкали в окружении светлых белков, точно в оправе перстня. Смеялась она каким-то ребяческим смехом, шаловливо витавшим вокруг ее губ, сложенных красным сердечком. Ведя машину, она не выпускала из пальцев сигареты.
Совсем не ради женщин приехал Репнин в Корнуолл, да ему здесь никто и не нравился, кроме тещи Покровского с ее роскошной красотой зрелой женщины, напоминавшей ему красоту собственной жены, хотя он и догадывался о тайных помыслах супруги доктора, готовой принять на отдыхе, как и подобает амазонке, невидимый любовный поединок. Совсем другое дело юная жена этого старца. Чего она ждет, настоящей любви? Нежности? Или науки страсти? Когда умирают в объятиях с остановившимся, изумленным взором? Бесконечную любовь, которая завершится, если так суждено, в рыданиях? Новым и счастливым браком, в случае смерти старика? Он посмотрел на леди Парк и усмехнулся. Боже, до чего ж она смешная в этой нелепой шляпке, съехавшей набок, — и у него могла бы быть такая же дочь, но ее у Репнина не было.
— Она нас опрокинет, эта женщина, — прокричал ему Парк в самое ухо, — непременно опрокинет, кошмарно водит машину, а воображает себя водителем экстра-класса!
Какая-то девчонка, хотя и была еще от них далеко, испуганно, точно заяц, перебежала дорогу. Где-то в вышине заливались жаворонки. Репнин не видел их в небесной голубизне, а только слышал. Один немецкий поэт, помнится, назвал их «ракетами весны». Его отцу, почтенному члену Думы, мало было того, чтобы сын учил на память английские стихи, он требовал к тому же, чтобы он учил и немецкие — именно те, которые любил сам член Думы.
Пейзаж, который открывался перед путешественниками, поражал великолепием и величественностью — достойная декорация для разыгравшейся драмы между Тристаном и Изольдой. Слева до горизонта простирался океан, не менявший свой цвет подобно Средиземноморью. Он был темного цвета, с сизым отливом, подобно лаве или расплавленному свинцу. Высокие скалистые хребты, обрывы и расселины берега напоминали Репнину столь любимое им кавказское побережье Черного моря.
Они промчались мимо каких-то поселений с белыми домиками и зелеными садами, с зимними цветами посреди лета. Репнин вдыхал хвойный запах низкорослых сосновых перелесков и смотрел на ее маленькие груди, которые были так близко. И снова у него в голове пронеслась шальная мысль: быть может, эта девочка, совсем еще ребенок, каким-то чудом так и не стала женщиной в руках огромного шотландца, ее мужа. Старик что-то бурчал себе под нос или напевал, время от времени порываясь вжать Репнина еще глубже в сиденье и завоевать себе жизненное пространство, словно боясь выпасть из машины.