И вот этот черный призрак брошенного паровоза. Темные, пыльные, закопченные окна полуразрушенной станции. Никого из тех, кто дожидался тут первого поезда, уже нет на свете. Хотя они существовали, невозможно это отрицать. Остались одни лишь рельсы, все еще устремленные параллельно вдаль. Скоро из них вынут заклепки, точно гвозди из тела Христова, и они исчезнут бесследно. Значит, есть что-то гораздо более грустное, чем невозможность вернуться? Да и куда вернуться? Через Красный Крест до него дошла весть — в последний раз мать его видели на улице при освобождении города. И это все.
Молодая спутница, видимо, оставила его одного.
Кто-то громко звал Репнина. Его ждали, пора было трогаться в путь. Они снова расселись по машинам, и караван отправился дальше в местечко Тинтеджел. Приехали туда рано — было еще далеко до полудня.
На главной улице местечка как раз выгружались туристы, с надувными лодками, веслами, резиновыми подушками, алюминиевыми садовыми столиками. С зонтами для защиты от солнца, огромными, подобно шатрам, с черными резиновыми поплавками для ныряния и плаванья под водой.
Леди Парк снова льнула к Репнину. С детской непосредственностью она бормотала по-русски: «Будет очень жаркий день».
Это маленькое местечко Корнуолла живо напоминало Репнину такие же местечки в Бретани. Те же узенькие улочки. Те же окна. Маленькое здание почты. И только в церкви здесь не показывали палец или руку какого-нибудь святого в серебряном ларце, зато вдоль всей улицы были чайные. Едва ли не на каждом доме красовалась табличка: Tea, tea, tea.
И хотя Ольга Николаевна прогуливалась под руку с ним, припав к его плечу с дочерней нежностью и время от времени окликая своего мужа каким-нибудь вопросом: «Направо сворачиваем или налево?» — Репнин не спускал взгляда с генеральши, которая шла с Покровским в нескольких шагах впереди него. Поразительно, что эта англичанка казалась ему совершенным образцом русской красоты. (Хорошо поставленная походка, отработанная парижским модным домом, где она служила манекенщицей, придавали ей особую горделивую осанку и делали ее моложе лет на десять.) В ней не было ничего ни от амазонки, ни от танцовщицы канкана, ни от античной спартанской бегуньи, такую женщину только и можно было увидеть в России, мельком, в окне проходящего поезда.
Как бы сквозь нее Репнину открывалась внизу под обрывом даль океана и руины дворца короля Артура — вообще-то это не были руины дворца короля Артура, но сентиментальные англичане их так называли. Он видел эту лондонскую красавицу в рамке скал, застывших каменным водопадом, если только может быть каменный водопад. Возвышавшийся справа утес был рассечен до самого основания порывами ветра и бури. Волны в том месте достигали пещер на берегу, которые использовались в Корнуолле туристами в качестве раздевалок. (И женских, и мужских.)
Указывая рукой на развалины, шотландец воскликнул: The ruins.
На что генеральша, обернувшись и, видимо, желая блеснуть остроумием, проговорила: «We all go to ruins». — «Все мы будем руинами». Женщинам это показалось забавным, и они повторяли на все лады высказывание генеральши — и госпожа Петерс, и госпожа Крылова, и Ольга Николаевна.
Огромный шотландец остановился у какой-то стены. За ним остановилась вся группа, и он стал объяснять: именно здесь разыгралась драма Тристана.
Они продолжали спускаться к морю.
Через минуту-другую шотландец снова их остановил. И снова указал рукой на что-то. На этот раз это были раскопки. По форме они напоминали античный театр, расположенный под открытым небом, свидетелем бессмертной любви Изольды.
— И это все, что осталось от дворца! — воскликнул огромный шотландец. — Хоть неизвестно теперь, кому он в действительности принадлежал, как неизвестна и судьба Тристана. Впрочем, мы знаем одно: сей рыцарь британский, когда вспыхнула война, оставил любимую женщину, чтобы верой и правдой служить своему королю!
Госпожа Петерс, утомившись, опустилась на какой-то камень и заметила шотландцу, что он не совсем верно интерпретирует историю Тристана. На самом деле Тристан был влюблен в чужую жену, его великая любовь была грешной. Вот именно — заметила госпожа Крылова. Все оживились, ожидая интересной дискуссии.
Ольга Николаевна толковала трагическую историю этой любви гораздо проще. Тристана и Изольду оставили одних на корабле, оба они были очень молоды. Изольду в то время выдавали замуж за незнакомого ей человека, и никто не спрашивал ее согласия на этот брак. При этом ей дали выпить колдовское зелье. Приворотное любовное снадобье. Молодые люди, предоставленные самим себе, потеряли самообладание. (Ольга Николаевна употребила при этом обожаемое англичанами и англичанками выражение: self-control.)