Генеральша Барсутова громко рассмеялась. Нельзя забывать и про луну. Про лунную дорожку на воде. Это же лунная магия! Против этого не устоишь!
При этих ее словах все расхохотались. Один только Покровский не смеялся, отметил Репнин. За его спиной внезапно подал голос доктор Крылов: вовсе не Тристан нужен был этой Изольде — бубнил он своим бас-баритоном — ей надо было заняться любовью, ха-ха-ха!
Его смех напоминал кваканье лягушки.
На самом деле Репнин почти не слушал разговоры вокруг, он был потрясен правильными геометрическими формами обнажившегося в ходе раскопок фундамента былых сооружений. Достаточно сведущий в математике и геометрии, как артиллерийский офицер, Репнин не мог не восторгаться этими очертаниями. Фундамент был, конечно, подлинный. Значит, все же есть надежда, что в предании о великой любви содержится хотя бы крупица правды? Казалось, сама природа старалась сохранить красоту этих древних развалин. Все они заросли высокими пахучими травами и полевыми цветами. Живая изгородь вечнозеленых кустарников окружала их со всех сторон.
Шотландец дал знак трогаться, и только Покровский, отстав от компании, как заметил Репнин, остался стоять, засмотревшись в пучину и не участвуя ни в общем разговоре, ни в веселье. Они двинулись дальше по расселине, все больше напоминавшей брошенную каменоломню и ведущей к тому мысу, куда, по преданию, причалил корабль с грешными влюбленными, — сейчас океан окатывал его волнами, венчая камни нимбом белой пены.
Даль океана, открывавшаяся перед ними, отливала густой синевой, подступая к берегу бездонными глубинами. В двух десятках шагов от прибрежных скал океан волновался тяжелыми, могучими волнами. Развалины остались позади, и берег был совершенно пустынен, пустынной была и гладь океана, уходившая к самому горизонту.
Сэр Малькольм еще раз привлек внимание общества к оставшимся позади развалинам: видят ли они вон там некое подобие ворот, как в Микенах, — это был въезд во дворец короля Артура. Он и по сей день отлично виден, но неизвестно, куда они вели и что за ними было, этого никто и никогда уже не узнает.
Вдруг генеральша Барсутова, спускавшаяся перед Репниным и Ольгой Николаевной, поскользнулась на камнях и остановилась. Покровский поддержал ее под руку, что-то участливо нашептывая ей, но шум волн заглушал его голос. Однако от Репнина не укрылось, как при его словах лицо ее озарилось радостью. Он вместе с Ольгой Николаевной подбежал к ней на помощь, генеральша схватилась за щиколотку левой ноги, стараясь с улыбкой превозмочь боль.
После этого они стали спускаться с большой осторожностью.
Теперь Репнин шел рядом с Покровским и был удивлен, когда тот, понизив голос, обратился к нему по-русски:
— Не правда ли, странно, князь, эти англичане совершенно отлично от русских воспринимают любовь? Сэр Малькольм прав. Они еще в средние века воспринимали любовь весьма своеобразно. Тристан до смешного предан исключительно своему суверену. И по первому его слову бросает свою так называемую бессмертную любовь, Изольду. Чтобы вместе с другими рыцарями выполнить свой долг. Что, согласитесь, после лунной дорожки, колдовского напитка, уединения с Изольдой и потери самоконтроля выглядит довольно-таки абсурдным?
Генеральша Барсутова, шедшая перед ними, услышав это, рассмеялась.
— Русский на его месте покончил бы с собой! — проговорил Покровский. — Вот что он должен был сделать!
Ее смех оборвался (видимо, она достаточно понимала по-русски), генеральша с тревогой посмотрела на своего зятя, и это не укрылось от Репнина.
— А вообще-то ему следовало и с Изольдой покончить! — прибавил Покровский.
Он остановился в задумчивости. Задержался с ним и Репнин.
Генеральша, слышавшая его последнюю фразу, взяла под руку Ольгу Николаевну, как младшую сестру, и, ускорив шаг, стала спускаться, словно стараясь убежать от какой-то тени, невидимо следующей за ней. Репнин пригляделся к Покровскому, лицо его было нездорового желтого цвета, оно напоминало лики Иисуса на старинных русских иконах, изображающих погребение и положение во гроб без всякой надежды на воскресение.
Между ними двумя — генеральшей и ее зятем — таилось что-то тяжелое и мрачное, что не давало им покоя и неразрывно связывало их. Какими веселыми и беззаботными бывают поездки на море во Франции, подумал Репнин, как шумно располагается публика на песке под пестрыми зонтами, на тростниковых шезлонгах, таких удобных для сидения, какое оживление царит при рассаживании за стол всех этих влюбленных парочек, появляющихся из домиков для переодевания. И над толпой, реет на ветру трехцветный вымпел. В Корнуолле не было ни этих домиков, ни пестрых солнечных зонтиков, ни самих влюбленных пар. Люди лавировали между камнями и купались на мелководье среди камней, не рискуя заплывать в опасные просторы открытого океана. (Хотя купанье здесь доставляло несравненно больше радости, чем в Средиземном море.)