Из всего общества лишь госпожа Петерс, прикрывшая свое обгоревшее лицо чем-то вроде марокканской паранджи, как мусульманки на улицах проституток в Тунисе, отважилась возразить сэру Малькольму: у сэра Малькольма слова всегда расходятся с делом. Он и по сей день, отправляясь по делам в Европу один, без Ольги, норовит остановиться на ночь в Париже. Тряхнуть стариной. Тристан был цельная натура. Что же касается короля бриттов Артура, то он должен был защищать свою землю не только от англосаксонцев, но и от шотландцев, о чем умалчивает сэр Малькольм. Да и был ли Тристан так уж верен своему королю?
И хотя все это было сказано как бы в шутку, со смехом, в обществе возникла неловкая пауза. Репнин сидел потупившись. (Ему давно уже надоели эти глупые послеобеденные шутки и дебаты, принятые в Лондоне.)
Он засмотрелся вдаль и словно не слышал того, о чем говорилось вокруг. Интересно, можно ли их тут, на высоком откосе, разглядеть с проходящего мимо корабля? Видно ли оттуда кучку людей, сбившихся под защитой солнечного зонта и что-то жующих? Под разглагольствования о Тристане и Изольде. А также о любви, не первое столетие составляющей непременную тему разговоров во время экскурсий. Но может быть, как раз на этом берегу томился Тристан, дожидаясь, когда на пучине морской покажется корабль с Изольдой, умеющей врачевать раны и везущей умирающему Тристану целебный бальзам? Он ждал условного знака — белого паруса. Но вместо него появился черный. Нет Изольды. Нет бальзама.
Покровский, сидевший рядом с Репниным, укрепил над головой генеральши, отдыхавшей в шезлонге, большую белую простыню. Белое полотнище трепетало на ветру. Дерзкое замечание госпожи Петерс заставило умолкнуть сэра Малькольма. Леди Парк отошла от компании на несколько шагов, словно бы привлеченная каким-то цветком.
Склонившись к Репнину, Покровский снова заговорил с ним по-русски: не правда ли, эти старые сентиментальные истории, которые в Англии обожают пережевывать во всяком обществе, русских — и мужчин и женщин — повергают в печаль, зато англичан и англичанок они веселят. И вызывают аппетит. Англичане хохочут и уплетают еду.
Какой иконописный лик, снова подумал Репнин, изучающим взглядом окинув Покровского. Поглощенный натягиванием белого полотнища над головой генеральши — должно быть, с моря оно было видно издалека, Покровский никого вокруг не замечал и обращался только к Репнину. Долго еще потом, в Лондоне, Репнин вспоминал выражение глаз генеральши, когда она подняла взгляд на своего зятя. Как она смотрела на него! Взгляд ее был озарен страстью, с какой смотрят лишь на любовника или молодого мужа.
Репнин ощущал скованность в этой компании, где все были давно знакомы друг с другом и все же сохранили церемонность в обращении, двигаясь, смеясь и разговаривая, точно бы дело происходило у подъезда какого-нибудь испанского театра. Он чувствовал себя утомленным и не ответил Покровскому. И снова засмотрелся на совершенство геометрических очертаний раскопок, хорошо видных в глубине расселины.
Пикник подошел к концу, ближайшие соседи по шезлонгам и те перестали переговариваться друг с другом, и все общество затихло. Они отдыхали молча до трех часов, развалясь в шезлонгах, почитывая что-то и тихо посмеиваясь. Парк первым подал голос примерно в три часа пополудни. Море за это время отлично прогрелось, и можно продолжить купание. Он стал спускаться вниз по расселине вслед за шофером госпожи Петерс, который принес ему черные резиновые ласты для подводного плавания и байдарку.
Леди Парк, растянувшись ничком несколько поодаль на траве, спала или притворялась спящей. И только миниатюрный радиоприемник тихонько мурлыкал возле нее.
Поднялся со своего места и Покровский и, высокий, совершенно белый и изможденный, стал собираться на берег. Он тоже решил спустить на воду свою байдарку и проверял ее на траве, влезая и вылезая из нее, подобно белокожему эскимосу, с металлическим веслом в руках, сверкавшим на солнце. Наконец и он поплелся вниз походкой лунатика. Но может быть, Репнину так представлялось, когда он вспоминал об этом дне задним числом. Тотчас вслед за своим зятем стала спускаться на берег и генеральша, ее шаги отзывались дробным стуком деревянной подошвы голландских сандалий по камню. Скользя на крутой тропе, генеральша раскинула в сторону руки, словно по узкому бревну перебегала с берега в лодку. Поравнявшись с Репниным, она обронила:
— Как жаль, что вы не взяли Надю с собой в Корнуолл! Какой сегодня восхитительный летний денек! — и генеральша засмеялась, убегая. (Эта англичанка говорила так чисто по-русски, как будто вчера приехала из Москвы.)