Стараясь избежать продолжения завязавшихся на море знакомств, Репнин подолгу оставался на берегу, прячась в скалах.
Уединился он и в тот последний день, подавленный тягостным происшествием за своей стеной и с грустью думая, что генеральша Барсутова, по сути дела, единственная женщина, которую он был бы рад еще когда-нибудь увидеть. Бывший юнкер, он оставался таковым, и хотя иной раз заявлял своей Наде, что, родись он французом, он бы стал Сен-Жюстом, но женщины среднего сословия по-прежнему претили ему, оскорбляя его вкус. Корнуолл ничуть не удалил его от прошлого, не принес ему желанного отдыха на море. Этот отель, где он очутился в среде своих соотечественников, словно бы вернул его из изгнания в Россию, ничуть не изменившуюся со времен его детства. Словно и не было последних двадцати пяти лет, проведенных в мытарствах, и он оказался опять в Керчи. Казалось, путь его лежит не из Санкт-Петербурга в Одессу, а оттуда через Керчь на чужбину. Ему так и чудилось, будто из отеля через Лондон он приедет прямо в Керчь, а потом в Петербург. Никогда бы не подумал Репнин, что встретит здесь, в Корнуолле, своих соотечественников, которые каким-то волшебством как бы переносили его в Россию, в Санкт-Петербург, незабвенный Санкт-Петербург, где он некогда был кем-то совеем другим. Однажды он видел мельком Покровского в церкви в Париже и потом нередко его вспоминал. И вот по прошествии тридцати лет в чужой стране он попадает в окружение русских, явившихся к нему, словно в дурном сне, наполненном восковыми фигурами в эротических позах.
Сидя на берегу и устремляясь взором в морские просторы, он явственно воображал, как выходит в город с вокзала на Невском проспекте и идет по направлению к каналам, порту, паркам, по улицам, пронизанным августовской теплотой, ни с чем не сравнимой теплотой российского августа. О, этот безумный мир, в котором мы живем! Ему с трудом удалось убедить себя, что он находится в Корнуолле.
Никогда прежде не приходилось ему испытывать внезапного и столь сильного желания увидеть еще раз прекрасный город его детства, который он так любил, как в тот последний день перед отъездом из Корнуолла. Он уехал из него на два-три дня к своему отцу в Финляндию, и этот отъезд превратился в разлуку, длящуюся вот уже тридцать лет. И сейчас, сидя под скалами на берегу океана в Корнуолле, он мысленно переносился в Петербург, блуждая, как лунатик, по дорожкам парков, вдоль каналов по следам своих детских сновидений. Перед ним забили петергофские фонтаны, взметнули ввысь столбы воды.
Сорокин гнусный тип. Заместитель законного супруга, альфонс. Какая же это любовь! Он ни за что не станет рассказывать обо всем этом Наде.
Лучше он расскажет ей о видении петергофских фонтанов, явившемся ему в Корнуолле: словно бы распахнулись водяные ворота, которые вели его в лучший и желанный мир, и душа приходила в волнение, восхищенная застывшей фантазией, созданной из морской пены или снега. Фонтаны били из зелени парков, взрываясь кое-где гейзерами.
Сорокин был просто жалок. Какой же он русский! Он появился на свет, когда родители его были уже в эмиграции. Красавчик. Нелепый Купидон. А дама его курит при этом. Получает двойное удовольствие. Сорокин. И сигарета. Но вот Сорокин растворяется в дыму.
Потешаясь про себя над похождениями молодого повесы, Репнин по-прежнему воображал, будто брызги фонтанов из того немыслимого далека долетают до него в Корнуолл и превращаются здесь в морскую пену. Для него это был ясный знак: никто не имеет права принудить его, коль скоро он родился в стране, где они бьют, всю жизнь провести на чужбине. Он мечтает только об одном — пробежать к фонтану по воде, что так соблазняло его в детстве. Скрыться от любовной возни за стеной, сбежать от гувернантки, привезенной его отцом из Англии. Репнин едва не закричал во весь голос: позвольте мне прошлепать по воде под струей петергофского фонтана! В Азии это разрешается монахам и нищим, почему бы не позволить и ему побывать в России хотя бы еще раз? Старуха Панова совершила непростительную ошибку, послав его на отдых в Корнуолл, в этот отель. Кто эти мужчины? Кто эти женщины?
Он бы с радостью сбежал из Англии в Париж, не будь там гробницы Наполеона. Наполеон для этого русского все равно что красная тряпка для быка. Да, это верно, потом император сидел одинокий на скалистом берегу острова Святой Елены, но чем занимался он до этого, кроме своих любовных похождений? Говорят, он был великий полководец — возможно, но что он делал накануне сражения при Бородине? Он вызвал к себе парикмахера. Обливался духами, когда другие шли на смерть. А его животик! С губ Репнина едва не сорвалось обычное ругательство в адрес императора. Общение с величественной природой не настраивало его сегодня на возвышенный лад. Наслаждение природой было отравлено недавним соитием Сорокина за стеной. И Репнин стал вспоминать другие приливы и отливы, вечную их красоту. Они с Надей часто приезжали из Лондона на берег моря подышать чистым воздухом. С наступлением отлива в отчаянии провожали они взглядом отползавшее от берега море, обнажавшее грязь и зловоние дна. А потом, утомленные, возвращались в город.