После приключения Сорокина за стеной Репнин закончил письмо жене, получив в тот же день весточку и от нее.
Она вышла из больницы, писала ему Надя, это была маленькая женская неприятность, и сейчас она чувствует себя прекрасно. После возвращения из Корнуолла он расскажет ей только о солнечных сторонах жизни, решил Репнин. Ни в какие сомнительные истории не станет ее посвящать.
Вместо грубости, брошенной Камброном на предложение англичан сдаться, Репнин, ожидавший захода солнца на этом скалистом берегу, куда он приехал две недели назад, хотел сказать совсем другое. Он вполголоса повторял слова Шекспира о том, как важно уметь молчать. The rest is silence.
Любуясь закатом солнца с высокого корнуоллского берега, поразившего его своей величественной красотой в тот первый день, он думал о справедливости этих слов и в отношении любви. Кто мог бы поверить его рассказу, как известный английский летчик, русский по происхождению, униженно умоляет свою даму, в то время как она, находясь под ним, курит сигарету, устроить ему отсрочку платежей в погашение займа? Недаром античные мудрецы, думал Репнин, считали женщину предвестницей несчастья, независимо от того, добра она и красива или нет, насильно склонили ее к супружеской измене, как это было с прекрасной Еленой, или она ждала своего мужа с войны, оставаясь ему верной десять лет. Бросьте свою сигарету! Take away that cigarette! Зачем пересказывать нелепое и смешное в отношениях людей, что повторяется между ними вечно?
Нужно молчать! Репнин ощущал себя сильным, загоревшим, освеженным плаваньем, он чувствовал себя великолепно, как никогда! Это ощущение физической силы в плечах, в ногах, в руках было единственным благом, которое он вынес из своего летнего отдыха.
Долго потом вспоминал Репнин этот закат, когда он сидел на скалах Корнуолла перед своим возвращением в Лондон. Завтра он уезжает, решено. Помимо всего прочего, и денег у него не оставалось.
Он уезжает, хотя госпожа Фои и предлагала ему задержаться еще на неделю в отеле. Графиня Панова, так же как и Лига, гарантировали продление его отпуска и оплату всех расходов. Но Репнин об этом и слышать не хотел. Однако случаю было угодно, чтобы назавтра он никуда не уехал, о чем в тот вечер он, конечно, не знал. В последнее время он и сам часто говорил: все в нашей жизни зависит от случая. Трагедия. Встреча. Распутин. Господин Великий Новгород. Смерть. На все Божья воля, все — это случай.
Так же как и этот прекрасный закат.
Пока он сидел на скале, прислонясь к каменному изголовью, которое казалось ему мягче подушки, ему послышался явственный голос покойного Барлова, дружески шептавший ему на ухо: «Какая странная перемена, князь! Какая метаморфоза!» Нади с ним нет, Надя уедет от него, но вместо женщины ему подарили встречу с океаном. С этим венцом мирозданья, сотворенного Богом. Вместо женщины Бог уготовил ему свидание с океаном, а он беспределен.
Но какой смысл в похождении Сорокина за его стеной?
И какой смысл в настойчивых приглашениях госпожи Крыловой поехать с ней в Труро?
Но это прекрасно, князь. Это поэзия, князь. Летний отдых. Это, князь, любовь.
«Помилуйте, какая любовь!» — вслух произнес Репнин. Просто-напросто город Тверь почему-то решил: здесь должен родиться этот русский, Крылов, которого потом окольными путями забросило в Англию, где он женился. Между тем маленькое местечко Труро, куда так настойчиво зазывала его госпожа Крылова, решило: здесь должна появиться на свет некая Patricia Myers, тридцать лет назад, и два эти представителя рода людского должны встретиться. На войне, где оба работали в госпитале, — еще одно доказательство прогресса человечества. И рада этого гремят над миром войны? Для этого рождаются дети? Ибо Всевышний задумал бросить в объятия друг друга русского из Твери и уроженку Корнуолла? А соответственно Сорокина в объятия госпожи Петерс? Свободная воля — это лишь сигарета в постели? Боже мой, сколько хлопот у Всевышнего!