Да никто. Перемещенный русский. Перемещенное лицо, очутившееся в Корнуолле. «Перемещенная персона», — слышим мы шепот. (Displaced person.)
Когда вдали показался приближавшийся поезд, Репнин забеспокоился, сможет ли он этакий хромой подняться в вагон. От растерянности у него выпала палка из рук, и он, нагнувшись, с трудом ее поднял. Но в вагон экспресса он влез без особых осложнений. Ему подали руки. Из спального вагона тотчас же выкрикнули его имя: мистер Ричпейн!
Графиня Панова обеспечила ему спальное место до Лондона. Ему постелили постель, уложили горизонтально ногу в гипсе и принесли чай. А позже и ночную фарфоровую вазу. («Китай, China», называют в Англии фарфор, независимо от того, чашка это или что-либо иное.)
Когда Репнина, наконец, оставили в покое, он сердито забормотал что-то себе под нос. Эти англичане не в состоянии произнести его имя. Он здесь человек, составленный из богатства и боли: Ричпейн. А иной раз превращали его и в булавку: Мистер Пин. Репнина поражало и другое: на старинном корнуоллском диалекте слово «прах» звучало так же, как и в русском языке. (Безумный мир, в котором мы живем!)
И разве не безумие с его стороны сравнивать человечество с опавшей листвою, подобно Гомеру? С разносимой ветром листвою. Любое притязание смертного мыслить о человечестве в целом делает его похожим на сумасшедшего. Вот и ему было бы полезнее вспомнить о своем возрасте, о своей жене, прежде чем кидаться с этих скал вниз головой в волны, вынесшие его потом на отмель. Как великолепно встретил его океан на станции New Quay, с его пустынным берегом и беспредельной синевой. И в каком виде он его возвращает назад — с ночным горшком. (Хотя Репнин и отказался им воспользоваться.) Пока поезд мчался, пересекая Корнуолл и Девон, этот русский все время что-то бормотал себе под нос, уставясь на свою белую гипсовую ногу.
Его уволят, он не сомневался в этом.
И только одного он не знал — что будет дальше с ним и с Надей.
В ту ночь в поезде он долго не мог заснуть. Он горько иронизировал над собой — надо же, чтобы он один из стольких миллионов возвращался после отпуска с гипсовой ногой! Он воображал себе, как будет скакать воробьем, выделяясь из толпы людей, спешащих по утрам к метро и автобусным остановкам. Его, конечно же, уволят из фирмы «Paul Lahure & Son». Одна беда тянет за собой другую, такова воля Божья. Смерть тех, кто был нам дорог. Войны. Россия. Керчь. А следом годы и годы скитаний и бедствий, нужда и забота — Греция, Алжир, Прага, Италия, Париж, Португалия. И все это лишь для того, чтобы обнаружить: и в Корнуолле «прах» называется прахом. (Нашего героя изумляла эта таинственная перекличка между языками разных народов. Вот она, общность человечества, в невнятной скороговорке, в слезах.)
Тем временем экспресс неостановимо мчался в ночи вдоль берега моря, и Репнин очнулся от забытья лишь на станции Эксетер. В тяжелой дремоте перед ним вновь возникло наваждение: тот русский эмигрант, который превратился в этом городе в сторожа общественной уборной. Словно бы скрываясь от беззвучной мольбы пойти заменить собой несчастного соотечественника, Репнин натянул на голову простыню. Когда больше не стоит жить, когда перед тобой неотвратимо стоит смерть, надо закрыть свое лицо, так поступил Цезарь перед смертью. «Покрыть себя славой», — слышится язвительный шепот русского в купе.
Для чего был дан ему этот отдых, эти летние каникулы? Его наградили тем, что он окончательно понял, — он потерял Россию навсегда. Нет у него больше пристанища в России. Для чего провел он две недели летних каникул в отеле с диковинным названием «Крым» данным ему, по всей видимости, нарочно для того, чтобы напомнить: Севастополь в конце концов пал? Кто были эти люди: чета Крыловых, Беляев, Сорокин, граф Андрей со своей тещей, с которыми познакомился он в этом местечке, носящем имя корнуоллского святого и полного диких роз? St. Mawgan. Растет там и пальма у въезда в местечко. Есть и пивной бар, где по вечерам собирается местное общество и пьет пиво, заменяющее в Сантмаугне любовный эликсир.
При въезде в местечко в тот первый день, вспомнилось ему, им навстречу попался красный автобус, в точности такой, какие ходили в Лондоне, тяжелый, покачиваясь, полз он вдоль моря, как какой-то красный слон.
Что он расскажет жене об этом отдыхе? О чем промолчит? Часы проходили в размышлениях, и Репнин в полусне слушал монотонное и ритмичное постукивание стального обода колес на стыках рельсов.