Да, да, он непременно расскажет жене об океане и поляках, и, конечно, о русских, чьей-то волей превращаемых в отеле «Крым» в англичан. И обязательно о малиновке, что залетала даже в комнаты. (Надя обожает птиц!)
Но вот о чем ни в коем случае не собирался он рассказывать, так это о мыслях о самоубийстве, все чаще приходивших ему в голову с тех пор, как он повредил себе ногу.
Об этом он, конечно, промолчит.
На первых порах случаи самоубийства среди царской русской эмиграции были достаточно редкими. Молодежь его круга, офицеры царской армии, очутившись за границей, первые годы прожигали жизнь в попойках и веселье. Распродавались драгоценности, жемчуг и золото, и под гром русской песни лилось рекой шампанское. Это был плач эмигрантов по России. Безудержно пускались деньги на ветер, как на похоронах. И лишь с недавнего времени участились случаи самоубийства среди русских эмигрантов в Париже, Лондоне и всюду, куда забросила их судьба. Состарившиеся, одряхлевшие, больные, они неслышно сводили счеты с жизнью, которая потеряла для них всякий смысл. Убедившись в том, что пути возвращения в Россию отрезаны, эмигранты отбывали в мир иной, умерщвляя себя по своим жалким конурам, кухонькам и подвалам. Они затворялись в четырех стенах. И не выходили даже просить подаяние. Побираться. В последний раз посещали они русскую церковь, а недостатка в этих церквах, как бы только и дожидавшихся от них этого прощального прихода, не было. И, наконец, сводили счеты с жизнью, травясь мышиным ядом, вешаясь на окнах или бросаясь в Сену. Лондон с помощью газовых горелок облегчал им возможность добровольного ухода из жизни. Достаточно было вечером оставить газ открытым и лечь к нему поближе. Когда в доме поднимется паника из-за сильного запаха газа, все будет кончено. Они уже будут мертвы. И после них не найдут даже прощальной записки.
Дольше всех, по наблюдению Репнина, держались опустившиеся субъекты, сальные, косматые, заросшие бородой, они читали книги под светом уличного фонаря и стойко сносили голод, убежденные в пользе голодания. От голода их щеки приобретали особый цвет прелестных белых роз.
В последние дни пребывания в Корнуолле Репнина охватила еще более глубокая меланхолия, чем та, которую он испытывал недавно в Лондоне, и дня два перед отъездом он скакал по берегу с мыслью о том, что ему надо было бы здесь покончить с собой. На море.
Бедняжка Надя, с тех пор, как она стала зарабатывать чуточку больше от продажи кукол-эскимосов, которые она делала из какого-то синтетического материала, белого и мягкого как пух, она надеялась изгнать из его головы черные помыслы о самоубийстве. Она жаждала жизни. А между тем Репнин за время своего отдыха в Корнуолле окончательно утвердился в намерении расстаться с женой, отослав ее ради спасения к тетке, а затем тихо уйти из этой жизни. Исчезнуть со сцены. Подобно чайкам, возвращавшимся на те же самые скалы, мысли о самоубийстве все чаще посещали его в маленьком местечке Сантмаугне. Но прежде всего надо было дождаться, когда она уедет к своей родственнице в Америку. После чего исчезнуть, как исчезло множество русских, и даже Красный Крест бессилен был их отыскать.
The rest is silence, повторял он про себя, не разрешая бросить в лицо англичан оскорбительное выражение Камброна. Мысленно вглядываясь в полусне в океан и представляя себе берег Корнуолла, Репнин приходил к выводу: на море ему было бы легче всего разыграть завершающий акт трагикомической истории его жизни. На море это будет и тише и эстетичней, чем в Лондоне. Ему достаточно будет дождаться штиля, выйти в море в лодке и встать на корме. А потом выстрелить себе в висок. Он упадет в воду. Если набить карманы галькой, он тотчас же пойдет ко дну и там останется среди водорослей, морских звезд и рыб. Утром прибой вынесет на берег лодку еще одной разбитой судьбы. Ему не придется видеть Надю старой и сгорбленной, как те старушки, что продают по лондонским улицам розмарин и спички. И Надя будет помнить его таким, каким он был, когда они повенчались с ней в Афинах.
Он не мог бы прежде убить свою жену, как это сделал Новиков. Нет, это невозможно, хоть единый миг перед тем, как он пустит себе пулю в лоб, видеть ее, корчащуюся в смертных судорогах на окровавленной постели. Услышать ее предсмертный хрип. Нет, невозможно увидеть ее в воротах смерти — atrium mortis. И ей не придется лицезреть его в какой-нибудь богадельне покрытым коричневыми пятнами, предвестниками конца. С отвалившейся челюстью и землистым цветом кожи. Помнится, это называется: «Гиппократова маска». Он уйдет без всякого прощального письма. К чему оно?