Он мог бы написать лишь одно — он возвращается туда, откуда прибыл. В Санкт-Петербург. Это было бы точно.
Нет, он не станет ждать смехотворного финала. Похороны. Серебряная монетка, положенная покойнику в рот для уплаты перевозчику через подземную реку Ахеронт. Чепуха! Глупость! В Лондоне надо заранее вносить деньги за кремацию. Бедняжка Надя должна будет носить цветы к его праху. Ко Дню роз, фиалок и тому подобное. Комедия. Ей выдадут пепел в жестяной коробке. Если она заплатит за нее. Железная коробка в Англии называется тин.
В ушах его звенело: тин, тин, тин!
Да, напрасно в местечке Сантмаугн не поставил он точку на своей жизни и не завершил еще одну историю русской эмигрантской судьбы. Утром нашли бы пустую лодку, выброшенную волнами на берег. И в такт с ритмическим поскрипыванием, постукиванием и тарахтением колес скорого поезда Репнин бормотал: он пропустил свой срок — и ворочался без сна. Так, в раздумьях о собственной смерти пролетали часы, как будто бы он думал о ком-то другом.
Синяя лампочка над его головой то вспыхивала ярким пламенем, то тлела голубоватой короной, источая аметистовый цвет, то превращалась в бело-синий старый российский флаг; флаг падал и покрывал его лицо, и он уже не видел самого себя. Репнин засыпал, но вскоре вздрагивал и снова просыпался. Так продолжалось долгими часами, пока вдруг лампочка не засветилась перед ним ручным фонариком проводника, который будил его со словами: «Скоро Лондон, сэр. Через несколько минут прибываем».
Поезд шел но лондонским пригородам.
Репнин спросонок собирался, пил первый утренний чай и не мог отделаться от ощущения, будто он выплыл из какого-то подводного мира, где провел по меньшей мере месяц в состоянии безумия, которое наконец рассеялось. Потом он сидел на диване одетый, умытый, выбритый, отодвинув в сторону занавеску. Они проносились мимо убожества городских окраин, мимо зелени спортивных площадок, мимо нескончаемых рядов одинаковых домиков с единственным окошком на втором этаже и вывешенным перед ним мужским и женским бельем. Лондонские пригороды были не менее безобразными, чем пригороды всех других столиц мира, однако Репнин, вышедший из роскоши, видел в этой бедности трогательные черты человеческого бытия. Все эти домики, бесконечные ряды домов, безмерные конгломераты домов были выстроены по единому образцу, принятому в девятнадцатом веке в английской метрополии. Сотни, тысячи домов шли сплошным, иной раз сильно искривленным рядом, повторяя друг друга. Это были дома для бедноты. К каждому из этих домов, тянувшихся вдоль железной дороги, примыкал непременно крохотный палисадник, иной раз не превышавший двенадцати футов, с каким-нибудь деревом. Чаще всего это было фруктовое дерево. На крохотном клочке земли люди ухищрялись возвести еще одну постройку, сколоченную порой из двух-трех ящиков. Подобие летнего домика. Владельцы этих дач пили в нем чай, читали газеты. А рядом лежала собака.
В окнах домишек, мимо которых проносился экспресс, мелькали цветы. Не было почти ни одного домика, который не старался бы украситься цветами. И хотя все вокруг черно от копоти и гари, ибо большинство поездов еще тянут паровозы, люди ухитрялись и здесь разводить цветы на задымленных окнах. Цветы, подобно утопленнику, тянули к свету бледные и корявые руки. Мимо проносились громады пивоваренных фабрик и целые улицы многоэтажных зданий, почерневших от дыма. Угловые дома неизменно принадлежали банкам, но только большие кинотеатры были построены с известным шиком — с коринфскими колоннами и кариатидами, тонированными под бронзу. Прожекторы с газонов освещали их обнаженный торс. Из окон поезда Лондон представлялся морем крыш, уходивших вдаль, куда хватал глаз. Он казался бесконечным, подобно перенаселенным скоплениям жилищ у азиатских причалов. И не поддавался обзору, утопая в дыму, вившемуся по утрам из бесчисленных труб.
С высоты, словно проносясь над городскими крышами, при пересечении одной из улиц Репнин увидел стайку ребятишек, высыпавших провожать экспресс. Дети на фоне кирпичных красных стен являли собой живую картину убогости, напоминая карликов и горбунов из какого-то испанского дворца, хотя обычно в Англии маленькие дети и выглядели ухоженными. Какая-то, очевидно, пьяная бабка держала, за руку одного из малышей. Потом она села перед дверью прямо на землю.
Внутренним чутьем улавливая его в перестуке колес и скрежете металла, Репнин угадывал несущийся из всех этих строений крик: «Смотрите, смотрите! Он возвращается! Он едет к нам назад! Чтобы заодно с поляками, индусами, неграми, итальянцами вырвать кусок хлеба из рук у кого-то из коренных жителей Лондона! Неужели ему не стыдно?»