У Репнина, который в тот день все время упорно молчал, сложилось впечатление, что этот человек, имеющий в Лондоне жену, детей и дом, всем неудовлетворен и очень несчастлив. Как будто у него ничего этого нет. Он словно одинокий русский актер, подумал Репнин, — кончился спектакль, и остался актер один на сцене — без дома, без жены, без детей, которых только что имел в пьесе.
И Репнин инстинктивно взглянул на свою загипсованную ногу, будто вымазанную мелом, и почувствовал какое-то облегчение от того, что лечит его такой же, как и он сам, — русский человек. Такой похожий на врачей, которых он запомнил с детства.
Из приемной, мебель в которой была зеленого цвета, а стены увешаны фотографиями породистых скакунов, сестра в белом халате ввела их в небольшую операционную. Репнин опирался на палку, но шел уже легко. Дверь закрылась, и Репнин остановился, со всех сторон освещенный рефлекторами. Направляясь сюда, в коридоре он видел вереницу санитарок, толкавших впереди себя тележки на резиновых колесах, вероятно, с ужином для больных. В операционной они оказались вдвоем с доктором. Только позднее он заметил позади одного из рефлекторов сестру.
Потом Репнин лежал на операционном столе, а Крылов, орудуя огромными ножницами, снимал гипс с его ноги — это было даже смешно, так как доктор все время болтал и рассказал между прочим случай, который в подобной ситуации произошел недавно с его коллегой, англичанином. Тот снимал пациенту гипс, а пациент молчал. Врач не заметил, как поранил при этом ножницами голень пациента. Пациент молчал. Позже врача судили. Адвокат просил учесть тот факт, что подобные пациенты в медицинской практике встречаются очень-очень редко, а также принять во внимание необычное поведение пациента, который держался хорошо, слишком хорошо — и молчал.
Когда гипс был снят, Крылов попросил Репнина сделать несколько шагов по направлению к двери. Репнин съехал с операционного стола, шагнул, и тут же почувствовал, что доктор хватил его изо всех сил по ноге палкой, так что в пятке что-то хрустнуло. Естественно, Крылов его не ударял. Его никто не ударил. Просто в пятке что-то снова лопнуло, и Репнин покачнулся. Он, вероятно, растянулся бы на полу, если б сестра не подхватила его под руку и не подскочил бы Крылов. Вот этого-то, сказал Крылов, он и боялся, этого-то и боялся. Сейчас придется делать то, что он советовал в первый же день.
Боль в суставе была несильной. Репнина смущало, что сестра видит его без брюк, которые он снял, перед тем как лечь на стол. Он наклонил голову.
А врач его между тем успокаивал. Следовало пятку, это сухожилие, прооперировать еще в Корнуолле, сразу же после его прыжка в воду. Потом зашить. Теперь это сделать необходимо. Прооперируют завтра. А сейчас Репнин может остаться в больнице, койка ему обеспечена. Анестезия потребуется не местная, а общая. Чтобы можно было спокойно работать, да и мышцы получше расслабли. Это будет стоит недорого. Несколько десятков фунтов. Заплатит организация. Беляев это обещал ему лично. Несколько дней полежит здесь, потом еще отдохнет дома. Ничего особенного. Пустяки.
Репнин продолжал молчать. Произнес всего несколько слов, как и дома у доктора. Вытянул ногу, молча осмотрел пятку. Иронически ухмылялся.
Затем сказал Крылову по-русски: что касается этих нескольких десятков фунтов, у него их нет. Помощь от Комитета, о котором упомянул Крылов, он не примет ни в коем случае. Тем более, если это обещал Беляев. Он лишь просит Крылова вызвать такси, он поедет домой. Наде же врач пусть скажет, что все в порядке. Что ему следует просто отдохнуть несколько дней, а на ноге все зарастет само по себе. Он верит в свою природу. Кстати, сколько раненых в Крыму и в Керчи оставалось без всякой помощи в подобном состоянии.