Выслушав, Крылов некоторое время стоял рядом с ним, хмурый.
Он не предполагал, что у князя такие финансовые затруднения. Но все равно. Так ногу оставлять нельзя. Он постарается, чтобы больничные расходы возложили на «Скорую помощь», в кредит, а это уж совсем ерунда. Что касается гонорара — он не возьмет ни пенни.
Репнин попытался встать, опираясь на палку. Сказал — не в его обычае менять решение, если он таковое принял. Попробовал сделать два-три шага. В общем получалось. Потом почувствовал, что щиколотка пухнет, и сел. Стал одеваться, палкой подтащил туфлю, — мягкую, из замши, которую последнее время носил на больной ноге. Туфля была слишком большая. Он улыбался. Словно между прочим спросил Крылова: что, по его мнению, будет, если ногу оставить так, на усмотрение природы? Взял палку. Собираясь идти.
Врач стоял перед ним явно подавленный.
Дело, сказал, в одной косточке, в суставе, рентгеновский снимок показывает на ней трещину. За будущее ручаться нельзя, и врач предвидеть все точно не в силах. Однако он должен еще раз предупредить Репнина: если это оставить так, как есть, может, конечно, и зарасти, может даже стать еще крепче — но одна нога может остаться короче другой. Он будет хромать.
Ну и пусть, воскликнул пациент с усмешкой, с нарочитой, иронической усмешкой, которую выработал у себя, живя в Лондоне, с тех пор как его неотступно, в течение стольких лет начали преследовать неудачи — будет хромым! И Агесилай был хромым, что не помешало ему стать великим полководцем! Тимур хромал, что не мешало ему покорять мир! И Байрон был хромым, и все же переплыл Геллеспонт!
Да, да, ворчал сердито доктор. Князь лишь забывает о том, что он не Агесилай, не Тимур и не Байрон — и не станет ими, даже если бы очень захотел. Не сможет превратиться в них. Его же дело еще раз князю об этом напомнить. Он может остаться хромым, непригодным к работе, которую должен будет выполнять в Лондоне. Пусть подумает хотя бы о своей жене. Комитет обещал оплатить все расходы. И это резонно. Они русские. В Комитете, конечно, всех весьма изумит его отказ. Такси вызывать незачем. У доктора в больнице есть машина. Он его отвезет сам. Но пусть все же еще подумает. Пусть подумает до завтра. Койка ему обеспечена. Пусть сообщит позже, что решил. Ах, впрочем, у него есть приятель в больнице Middlessex, специалист именно по таким делам. Что касается Нади, хорошо, он ей солжет, — хотя своей жене он никогда не говорил неправду. Скажет — так, мол, мелочь. Но он еще раз повторяет — это грозит хромотой. Пусть подумает, что это будет значить для его жены, о которой говорят столько хорошего.
Как всегда, когда случалось какое-нибудь несчастье и Репнин вынужден был думать о своей жене, его бросило в жар.
Он опять иронически усмехнулся.
Неизвестно, сказал, как бы подобные проблемы с женщинами решал Агесилай, в которого, и это ему самому ясно, он не сможет превратиться. Уверен, однако, в том, как бы их решил Тимур. У Тимура был гарем. Гарем бы просто молчал. Что до того английского лорда, который обожал Наполеона и переплывал Геллеспонт, хоть он и был хромой — с женщинами это ему нисколечко не мешало. Пользовался у них большим успехом, как и у греков, хотя сам лучше относился к туркам, чем к тем, за которых боролся и отдал жизнь. Он — Репнин, а Репнины всегда считали, что жена обязана делить с мужем и радость и горе. Любой из Репниных так же точно вел бы себя со своей женой, случись с ней какое-нибудь несчастье. Они не татары, и татарами не были.
Что касается его самого, он считает, что должен смириться со своей судьбой.
Будет, однако, благодарен доктору, если тот не посвятит Надю во всю правду, да и тем, в Комитете, скажет, что с ним все в порядке. И на этом покончим.
Ему сейчас просто нужно отдохнуть. День-два, чтобы привыкнуть к очередной неудаче. Он примет ванну и в постель. Сон все лечит.
Доктор развел руками, беспомощно, и согласился отвезти Репнина домой, как ни в чем не бывало. Сестра помогла Репнину сделать первые шаги и смотрела удивленно вслед уходящим русским. Из их разговоров она не поняла ничего.
СЕМЕЙНАЯ ФОТОГРАФИЯ
Возвратившись домой без гипса, но с опухшей ногой, русский упрямец кое-как успокоился в своей комнате на восьмом этаже нескладного здания, носящего имя цветочницы, родившей сына королю.