Уверившись, что Репнин не намерен приглашать его к себе и знакомить с Надей, Крылов с минуту постоял с ним в парадном, возле лифта, потом откланялся, хмуро, и, не поднимая головы, ушел.
Уже прощаясь, он ни с того ни с сего снова сказал Репнину, что сыт по горло и больницей, и пациентами, и Лондоном, и что не будь у него детей, здесь, в Лондоне, он давно бы пошел в советское посольство и попросил разрешения вернуться в Тверь.
Когда лифт пополз вверх, будто устремляясь в небеса, доктор направился к выходу с таким мрачным видом, что привратник принял его за таксиста, которому этот странный поляк, приехавший бог знает откуда, не заплатил денег. Он захотел это уточнить у Крылова, очень учтиво.
Доктор не удостоил его ответом.
Он уже упрекал себя за то, что вообще ввязался в эту историю с репнинской ногой.
Меж тем Репнин, поднявшись на восьмой этаж, вошел в квартиру, которая сейчас напоминала ему тюремную камеру, хорошо знакомую. Нади дома не было, она еще не вернулась от старой графини Пановой. Репнин уселся в одно из трех кресел в этом, якобы вполне респектабельном доме (кресло было куплено у старьевщика), продолжая убеждать себя оставить ногу так, как есть, полагаясь на то, что пятка зарастет сама по себе, будто на собаке. Психически он был сломлен, абсолютно. В Лондоне люди нередко впадают в состояние, известное под названием: break down. Кризис, предшествующий самоубийству. Он неподвижно просидел так, опустив голову, добрых полчаса.
Потом не спеша начал раздеваться и, хромая, приготовил ванну. Сустав распух, и он боялся поскользнуться в ванной. Тревожился, что вдруг Надя узнает о том, что произошло у Крылова. Что одна нога у него будет короче другой, что, может быть, он навсегда останется хромым. Он решил порвать всякие связи с Крыловыми. Госпожа Крылова нагоняла на него скуку вместе со своими фотографиями. Он вспомнил, как она на него смотрела, показывая эти фотографии. Открыто предлагала себя.
Так же как в Корнуолле, когда звала в Труро.
Эта шальная чемпионка-фигуристка не понимала, что сейчас, в Лондоне, он тем более не жаждет играть ту роль в чужом браке, которую покойный Барлов обозначил словом «помощник». Ей даже в голову не приходило, что сейчас, в Лондоне, поблизости от ее мужа и его жены, возможная связь между ними еще больше удалила бы их одного от другого. А к тому же еще ее дети. Эти два малыша.
Впрочем, каждому дураку ясно, что больше всего привлекало ее к нему. Он ведь князь! Marjory, this is prince Nicholas. Так она его представила.
Сидя в теплой воде, в ванне, Репнин в тот вечер мысленно издевался над госпожой Крыловой.
Ее настоятельные уговоры поехать в Труро были шиты белыми нитками. Впрочем, интересно бы, черт возьми, посмотреть, что это за Труро, где она родилась, в собственном доме ее родителей, и куда так усиленно его звала. Муж вечно занят в больнице? Она совсем одна?
Вероятно, на отдыхе, на море, эту молодую женщину просто потянуло к незнакомому, новому мужчине?
Кстати, Наполеон был ненасытен в любви.
Великий человек. Репнин припомнил случай, как Наполеон однажды приказал доставить ему некую красивую актрису. Ее доставили в тот момент, когда он, великий человек, был занят государственными делами. Какая-то встреча с министрами.
Пусть подождет, распорядился великий человек. Она ждала. В спальне было холодно. Она выразила неудовольствие.
Пусть разденется, громогласно приказал победитель Аустерлица.
Она разделась и легла. Ждала. Шли часы. Она снова запротестовала.
Тогда пускай одевается — прогремел тот, кто вступил в Москву. (Этого Репнин ему никогда не смог простить.)
Несколько миллионов полегло в наполеоновских войнах. А Репнина в теплой ванне трясло от смеха, что у полководца недостало времени переспать с женщиной, хотя он был ненасытен в любви и набрасывался на женщин с легкостью молодого кобеля.
В воде его нога — кажется — успокоилась и отек спал. Он продолжал лежать, предаваясь своим странным размышлениям.
Поездка в Труро?
Слава богу, все к лучшему, еще не известно, что было бы, если бы он туда поехал с госпожой Крыловой. Вероятно, все же эта взбалмошная брюнетка не потребовала бы остановиться для любви посреди дороги, где-нибудь в тени сосняка — походя?
Твердо решив порвать с Крыловыми и покончить с мыслями о сексе, он снова погрузился в воспоминания детства. Вспомнил, как, бывало, когда в его Набережном приступали к жатве, он сидел у окна и с удивлением наблюдал за копошащимися в пыли воробьями.