Теперь уж Репнина бросило в краску — он рассмеялся: нет, не слышал. Вообще не слушает, что говорит премьер. Слишком часто, говоря о России, премьер лгал.
После этих слов, произнесенных Репниным как-то беззаботно, сквозь смех, на мгновение наступила тишина. И Беляев, и Сорокин молчали, Крылов опасливо озирался. За соседним столиком сидело несколько поляков с дамами.
Они здесь не одни, упрекнул он Репнина. Надо выбирать слова.
Но молчание длилось недолго.
Заметив, что Репнин и впрямь собрался уходить, Сорокин уже совсем серьезно потребовал от него объяснения — должно ли после всего, что они слышали, сделать вывод, что в будущем князь намерен выступать против монархических организаций? В частности, против Организации, секретарем которой, после возвращения из Корнуолла, назначен он, Сорокин? Вот что его интересует! Он хочет получить ясный ответ! Тем более, что, в качестве нового секретаря, он намеревался внести предложение о переименовании Организации и изменении состава Комитета.
На это Репнин весело, без тени неприязни ответил — он вообще не принимает всерьез ни их организацию, ни, естественно, ее название.
Тут уже разъяренный Сорокин закричал — с кем же он, с ними или против них? Князю, вероятно, известно, что сказал Помпей: кто не с нами, тот против нас.
Сорокин с Репниным всегда говорили по-английски, в то время как Беляев был в английском не очень силен, но тут Репнин заметил, что отлично говорящий по-английски Сорокин не чувствует разницы в произношении на этом языке слова Помпеи — городка, засыпанного при извержении Везувия, и имени Помпей. Это показалось ему смешным.
Иронически улыбаясь, Репнин ответил молодому красавцу: он не уверен в справедливости того, что во время борьбы за власть сказал Помпей, и ему больше нравится, как на это ответил Цезарь. А Цезарь сказал: кто не против нас, тот за нас.
И Цезарь, как известно, победил, а Помпей погиб.
Он, сказал Репнин, к сожалению, не может из Сорокина сделать помпеянца (Сорокин, очевидно, не знал, что это значит), но хочет обратить внимание его на то, что теория Помпея опасна, особенно во время гражданских войн.
Сорокин тогда заметил, что все это ему безразлично и он ждет ясного ответа. Согласен ли Репнин вернуться в Организацию, которая теперь будет носить имя ТТТ, или нет? Шутки в сторону. Князь должен решать.
Тогда Репнин, сдерживая бешенство, сказал, что уже само имя организации утверждает его в решении не принимать участия ни в какой организации.
Они просто смешны ему с этими бесконечными переименованиями, да еще сокращениями на английский манер. К чему все это? Чтобы звучало по-английски? Чьи-то инициалы? Вывески? Чего им скрывать? Он — за прямые и ясные слова. Французская революция двести лет назад изъяснялась вполне понятно. Ему становится смешно, когда он слышит по-русски сокращения, глупые вроде — Авт., Воен., Вопр., Ед., Канц., Карт., Миф., Опред. Для русского человека это просто идиотизм.
Подвыпивший Беляев придвинулся к Репнину совсем близко, почти касается его губ и ушей, но при последних словах отпрянул: он бы попросил князя не заговаривать им зубы. Пусть, мол, без обиняков ответит ему, капитану Беляеву, как офицеру и боевому товарищу, одобряет он Организацию или нет, намерен или не намерен поддержать ее? Поддержать деятельность Организации, которая с каждым днем становится все более важной, Организации, за которую он, ее бывший секретарь, готов умереть и, если потребуется, — убивать. Организация считает, что война Востока и Запада, война против Сталина, не окончена, а только начинается. Князь должен вернуться к своим боевым товарищам, а в противном случае не пенять на последствия. Война продолжается — война за Москву-матушку. Организацию поддерживают проверенные друзья на Западе. Сталин — это мировая проблема, — прохрипел он, весь побагровев, Репнину.
Он с ними или нет?
Лицо Репнина стало серьезным, и он громко произнес: нет!
«Ну почему, почему?» — прямо ему в лицо шипел Беляев, совсем взбеленившись.
Крылов пытался их успокоить.
То ли заметив, что сидящие за соседними столиками оборачиваются в их сторону, или оттого, что все это ему уже надоело, Репнин теперь ответил спокойнее, хотя не пытаясь скрывать своего презрения: потому что Москва победила; победила как еще доселе никогда, никогда русские не побеждали. И что же им сейчас от него надо? Что бы он готовил покушение на Сталина, организовывал шпионаж? Против России он больше и мизинцем не пошевелит: во-первых, потому что он русский, что это его страна, хоть он ее и покинул, а во-вторых, потому что сейчас это было бы нелогично, да просто поздно. Он не терпел нелогичных поступков даже в штабе, на войне, а уж меньше всего готов мириться с ними теперь, в мирное время. Впрочем, отдельные личности — Сорокин, Беляев — имеют право, если им так хочется, действовать вопреки логике — могут даже сойти с ума, и он таким был. А целые организации между тем, по его мнению, такого права не имеют. Они не должны так себя вести. Что же касается Москвы, — как они говорят, — матушки, то он и пальцем не пошевелит против нее. Война окончена. Теперь мир. Если б было возможно, он завтра бы вернулся в Москву или Санкт-Петербург — и будь что будет. Он — один, а в Санкт-Петербурге множество людей. Он — один, а в Москве миллионы. Логично жить в своей стране — какова бы там жизнь ни была. А на чужбине — нелогично. После всего, что произошло, он бы и пальцем не пошевелил против России.