Сортиров в Лондоне множество, повсюду. В них чисто. Двери открываются автоматически, когда в аппарат опускают пенни. Внутри, в комнатке при входе всегда сидит какая-нибудь пожилая англичанка, уборщица, и от скуки читает газеты. Она встречает и провожает посетителей.
Репнин вспомнил своего соотечественника, на суде в городке Эксетер.
Совершенно, совершенно бессмысленно, думал он, жить в Лондоне, где живут этот капитан по фамилии Беляев и Сорокин. Все повторяется. Чего только не натерпелись и отец его, и мать. Русские люди несчастны. И никто не может объяснить, почему это так.
В полумраке Гайд-парка, словно мираж, возникает у него перед глазами родной дом напротив Аничкова дворца. Затем канал, куда он ходил на свидание со своей первой любовью. Дочерью полковника Коновалова, часто навещавшего его отца. Он представляет себе сейчас, как она сидит подле своей матери во время визита к ним, а он, с самым невинным выражением лица, чтобы никто не заметил, легонько дергает ее длинную косу.
Постепенно воспоминания переносят его с этой скамейки в петергофские парки, куда он как-то ездил вместе с ее семьей на некий праздник. Он видит, да, да — видит перед собой шестнадцатилетнюю девушку с сумкой, набитой книгами. Она не так красива, не так изящна, как Надя, но кажется ему и сейчас бесконечно милой и дорогой, и он устремляется за ней по какой-то воде, во мрак.
Зелень рощиц в Петергофе более, более сочная, тенистая, да и трава там другого оттенка, но аллея кажется ему точно такой, и он идет и идет вслед за девушкой, пока не останавливается, пораженный игрой фонтанов, протянувшихся вдоль канала и уходящих куда-то в море, в ночь. Запах роз и дезинфекции уже исчез, и пахнет свежестью от воды и фонтанов, бьющих перед ним. Он уже не дергает ее косу, а просто идет рядом, держа ее за руку. Она подросла, и они возвращаются с урока танцев. У нее огромные, миндалевидные глаза. Опираясь на его руку, она шепчет: Коля, милый Коля.
И странно — ему кажется, что это голос Нади.
Они испуганно бегут назад, обратно к скамейке, на которой сидели, где она забыла свою ученическую сумку, когда они пошли, держась за руки. Сумка лежала на месте. Никто ее не тронул. Репнин при этом очнулся.
Он сидел на скамейке, в Лондоне, а чувствовал себя в Петергофе, тридцать семь лет тому назад. Невероятно. Бредит, чушь какая-то — он не может оторваться от того, чего больше нет и что, по сути дела, давно прошло.
Вообще в последнее время, стоило Репнину присесть где-нибудь в Лондоне на скамейку, в парке, даже в крохотном скверике — около какой-нибудь церквушки, или возле огромного собора святого Павла, — он невольно вспоминал Санкт-Петербург. Свое прошлое и эту Аню, дочь полковника Коновалова. В те часы, когда Лондон обедал и жевал, жевал, чавкая миллионами и миллионами жевательных орудий — присосавшимися искусственными челюстями, — Репнин выползал из своего подвала и подолгу сидел так, только чтобы не оставаться внизу. А Лондон проходил мимо него, как во сне, как будто весь этот город — сон. Очнувшись, наконец, и взглянув на часы, он бормотал по-русски одно и то же: все прошло как сон. Тоска, овладевавшая им всякий раз, когда он оставался один, — подобная тоске актера, в одиночестве ожидающего следующего акта, — терзала его главным образом оттого, что он не в силах был объяснить себе: почему никак не может приспособиться к Лондону, к этому огромному городу, где живет столько иностранцев, которые сумели найти свое место в нем.
К чему тянуть такую жизнь еще несколько лет? Нет смысла! Это было известно уже Сенеке! Это поняли и Барлов, и тот Шульгин, и Драгомиров, да и Сазонов тоже. Все они были несчастны, и все помышляли о самоубийстве. Они были несчастны, но ни один не мог объяснить почему. Может быть, только потому, что были русскими? Эмигрантами? Сидя в тот вечер на скамье в Гайд-парке, Репнин вдруг заключил: нет, нет, причина не в этом. Корни его несчастья, его неспособности обрести свое место в Лондоне, на чужбине, показалось ему, заключены в том, что он потомок солдата, потомок Репниных, маршалов, фельдмаршалов, офицеров. И сам — офицер. А не горный инженер, о чем всегда мечтал. Он русский офицер. Вот в чем причина его неприкаянности на чужбине и в Лондоне. Он — солдат. И в этом — корень всего. That’s the rooth of everything, шептал Репнин по-английски, все еще сидя на скамье и только собираясь идти к себе домой, на восьмой этаж в Нелл-Гвин.
Да, он офицер, и все больше и больше испытывает растерянность от своего штатского существования среди миллионов жизней, которые ежедневно наблюдает вокруг себя в Лондоне. С каждым днем он все более неуверен, смешон, слаб, неловок в этой среде, он уже грезит наяву, будто молокосос, юнкер. Гуляет по Петергофу со своей первой любовью, дело доходит и до галлюцинаций: он схватил и душит Сорокина, повалил его тут, на скамейку, и душит, душит с наслаждением.