Все эти открытки украшены омелой, и ее столько, что больше не увидишь и клевера на лугу. Почтовые ящики переполнены, и почтальоны в эти дни опорожняют их, как лондонские мусорщики, выгребающие отбросы. Ссыпают на грузовики. Счастливого Рождества, счастливого Рождества — повторяют они прохожим.
Направляясь в лавку, Репнин, таким образом, должен зайти на ближайшую почту. Он пробирается среди гор посылок, будто двигается по какой-то вулканической местности, — это вслед за открытками отправились в путь и праздничные подарки. Нарядно упакованные и, надо признаться, со вкусом, такие посылки поступают на почту уже в ноябре. Сто, двести, тысячи, две, три, сто тысяч, сотни тысяч, миллион? Ими наполняют грузовики, будто в Лондоне снова бомбежка, везут на вокзалы и там укладывают в штабеля. Потом из Лондона их развозят по всей Англии и доставляют адресатам на дом, а затем столько же тысяч посылок едут в обратном направлении, уже в ответ на поздравления. Happy Christmass! Happy Christmass!
Миллионы дверей открываются и закрываются. Посмотрим, что нам прислали?
А этот русский меж тем наперед знает, что затем наступают хлопоты — чем отблагодарить за подарок? Тревога — не дать больше, чем получено. За этим очень следят, и об этом будут без конца говорить тысячи уст и глаз. (Баланс подводится после праздника, и это составит главный предмет разговоров в Лондоне.)
Будто маски с лиц знакомых, друзей, даже детей, зятьев, и мужей, и любовников падают с подарков цветочки омелы, серебряные бумажки, коробки, флаконы, зайчики в снегу, фантики и изображения младенца, который, говорят, родился в яслях. Кто что получил на Рождество? Это запоминают надолго. Что для тебя выбрал знакомый? Сколько заплатил любовник за подарок, за колечко, зажигалку, брошку, золотые запонки? Муж не очень раскошелился. Дешевка. Какая-нибудь тетка, бабка или соседка послала лишь пачку чая, гребень, а то и просто чашку. Как это мило! How nice!
Затем блаженные дни проходят.
Надя попросила мужа лишь купить на праздник бутылку шампанского. Чтобы вспомнить Россию! Она подарила ему английскую книгу о Кавказе, которую он как-то увидел в витрине известного книжного магазина на Пикадилли, но не купил. Слишком дорогая. И хотя теперь она регулярно, каждый месяц будет получать из Америки от Марии Петровны чек, экономить придется и дальше, да еще как. Отправляясь в то утро на службу, Репнин все же спросил жену, что ей подарить? Что бы она хотела получить на Рождество, есть ли у нее какое-нибудь желание? Сугубо личное.
Надя минуту стоит перед ним и как-то странно улыбается. Смотрит ему прямо в глаза. Спрашивает, исполнит ли он ее желание, обещает ли, может ли дать честное слово? Честное слово Репниных, которое они никогда не нарушали. Во всяком случае, он всегда так говорил.
Изумленный, иронически посмеиваясь, он дает слово.
Он ожидал, что она, гордая, по своему обыкновению, попросит какую-нибудь мелочь. Какую-нибудь женскую безделушку. Билеты в оперу? На Elisabeth Arden. И для старой графини Пановой тоже?
Она говорит тихо: сбрейте, пожалуйста, эту чудовищную, черную бороду!
Этого он уж совсем не ожидал.
Все время, пока ехал в автобусе до остановки, на которой теперь снова каждое утро сходил, направляясь в лавку, Репнин размышлял о просьбе жены. Его передернуло от слов Нади. Еще на пароходе, в Керчи они с покойным Барловым шутя дали друг другу обещание не бриться. Даже в Париже ходили с бородами. Может быть, из суеверия? Надя не раз тщетно просила его срезать бороду — ей казалось, что борода олицетворяет собой неудачи, от которых они никак не могли отделаться. Она считала ее русской — хотя внешне та уже давно напоминала козлиные бородки французских королей и итальянских бандитов. Его изумило высказанное таким образом давнишнее желание жены. Она смотрела на него холодно своими зелеными глазами, которые в минуты нежности становились голубыми. Он ни минуты не сомневался в том, что сдержит свое слово, и все-таки был очень удивлен. Ее голос, когда она высказывала свое желание, звучал сухо, решительно и твердо.
Сам не зная отчего, Репнин побледнел.
Она проводила его не поцеловав, как будто они решили расстаться. И смотрела вслед своим холодным взглядом, пока он садился в лифт, медленно ползущий вниз. Она была очень хороша в эту минуту. Годы словно бы проходили мимо нее — и хотя один год сменял другой уже сорок три раза, ее все это словно бы не коснулось. Он не видел, как она закрывала дверь. Она тоже была бледна.