Интересно, что негры были и здесь, безработные, — один из них даже остановил его на лестнице. Шел за ним по пятам, как черная тень. Шаг в шаг. Он улыбается. Рад, что разыскал Почтамт. Thank you.
Было, вероятно, около пяти, когда Репнин вышел из Почтамта.
На улице уже смеркалось. Среди развалин и зияющих ям на месте разрушенных домов он увидел огромный храм святого Павла — будто темный силуэт на небе. Спуск в подземку здесь тоже похож на огромную, вырытую в земле яму. Вокруг — развалины. Хотя у него уже явно сосет под ложечкой, Репнин решил не спеша отправиться отсюда пешком до площади Нельсона, где возле французского книжного магазина останавливаются автобусы, которые возят иностранных (да и местных) туристов по достопримечательностям Лондона. Во всяком случае, ему кажется, что именно здесь он как-то видел конечную остановку этих автобусов. Хочет еще раз проверить. Авось удастся как-нибудь незаметно выведать, каким образом можно устроиться гидом в экскурсионный автобус? Он помнит, что его друг, поляк Ордынский, советовал заняться именно такой работой.
Подумал: только не домой, только подольше не попадать на глаза Наде. Что он ей скажет? Жена сейчас получает помощь от Марии Петровны, но ему не нужны эти женины деньги. Они жгут его руки, уязвляют честолюбие. Сейчас у него в кармане письмо об увольнении и почти тридцать фунтов, и он знает, что с этими деньгами может целый месяц делать вид, будто по-прежнему служит у Лахура. А через месяц в любом случае всему этому придет конец. И хотя на нем было вполне пристойное, совсем еще не поношенное пальто, в котором он походил на проезжего моряка — а моряки в Лондоне самые любимые и уважаемые люди, — Репнин решил не заходить в ресторан. Съест то, что взял с собой на обед в лавку, что лежит у него в кармане в большой металлической коробке. Он направляется в маленький сквер за Почтамтом, где, помнится, было несколько скамеек. Ноябрь миновал, и там, вероятно, сейчас никого нет, все пусто.
Целая стайка странных, слишком больших лондонских воробьев слетелась к его скамейке, и он в сумерках смотрит на них с грустью. Не прыгают друг на друга. Клюют. Он им бросает крошки. Раньше ему и в голову не приходило задаться вопросом: сколько же на свете воробьев — от его Набережного до Лондона — машут крылышками и подбирают крошки? Крадут крохи один у другого, крадут.
Только начал есть, как пошел мокрый снег с дождем, и он решил все же зайти в какое-нибудь кафе, выпить чаю. Некоторое время сидел в чайной возле старого вокзала, где почти никого не было и где ему подали чай. На чашке виднелись следы губной помады — до него из этой чашки пила чай, вероятно, какая-то женщина. На неубранном столе стояла еще одна чашка с блюдечком, которую выпил и оставил предшествующий посетитель. Тогда он перелил чай из своей чашки в пустую, как будто свой уже выпил Этого никто не заметил. Только ребенок, сидевший с матерью за одним из столов возле двери, перестал жевать и удивленно уставился на него. Долго на него смотрел. С любопытством. Репнин, вообще любивший детей, отвернулся.
Меж тем в чайную вошел какой-то бородатый мужчина и сел.
Репнин раздумывал, куда ему отсюда направиться. Если б были лишние деньги, можно было бы провести несколько часов за чашкой чая и чтением газет в каком-нибудь приличном кафе, в тепле, или пойти в кино.
Женщина, чей ребенок рассматривал его с любопытством, весьма любезно обратилась к вошедшему мужчине. Он ей в ответ пробормотал, что уже третий час.
В чайной было несколько человек, но она выглядела пустой.
Почти совсем стемнело, что в Лондоне в зимнее время происходит очень рано. В Лондоне много одиноких женщин, которые часами сидят в чайных, делая вид, будто чего-то ожидают. Поезда. Знакомого. Много здесь и грязных чашек. А встречаются и люди, которые приходят в бар, чайную, в зал ожидания или в погребок и ничего не заказывают, — просто проводят здесь целый день, будто уже уехали из Лондона куда-то далеко, в Китай, в Азию? — и охотно знакомятся и заговаривают с соседями по столу. И дело, не в каких-либо дурных намерениях и вовсе не в деньгах — просто людям хочется с кем-то поговорить, хотя бы с самим собой, и они бормочут в одиночестве и даже улыбаются. Им хочется сообщить случайному собеседнику что-то необычное.
Как он думает, сколько людей можно было бы накормить на деньги, потраченные общиной на эти рождественские украшения улиц? А заметил ли он, как теперь собирают опавшие листья в Гайд-парке? Человек улыбнулся. Мотор засасывает их вместе с воздухом. Мусор сбрасывается прямо в грузовики. Да, но с листьями не так-то просто. Ха, ха, ха. Часть их все равно остается. Высыпается на дорогу. Листья не хотят в грузовик.