Портье, по привычке приветствующий возвращающихся домой жильцов, поднял голову от газеты и, увидев незнакомого — ему показалось незнакомого — мужчину, спросил, что тому нужно? Только получше вглядевшись, узнал Репнина и начал извиняться. А проводив его до лифта, который медленно пополз вверх, словно в небо, и, закрыв за ним дверь, хихикнул, потому что с первого дня знакомства привык видеть Репнина с бородой.
Ох уж этот странный поляк! — пробормотал он.
Еще более странной оказалась встреча Репнина с женой.
Увидев, что он сбрил бороду, она вскрикнула, и в этом крике почувствовалась огромная, какая-то животная радость. Она обняла его страстно, весело, как обнимала в первые годы их брака. Принялась целовать и целовала так долго, что Репнин был поражен. Он с трудом ее успокоил. Смущенно поцеловал жену в лоб, но так, что она взглянула на него с какой-то странной усмешкой. И не переставала повторять: Коля, милый Коля.
Уверенная, что он вернулся с работы, из своего подвала, стала хвалиться, как много успела сшить эскимосиков для продажи на завтра. Репнин понимал, — она даже не догадывается о том, что произошло с ним, в подвале. Сказал, что очень устал и что завтра вечером задержится в лавке дольше. Составляет годовой отчет. Она выслушала, весело на него глядя. То и дело подходила к нему со спины, обнимала и целовала, будто хотела удушить его.
Он решил об увольнении молчать.
В тот вечер она безумно жаждала любви, а когда они улеглись, страстно отдавалась ему, обнимала, как женщина, истосковавшаяся по близости после долгой разлуки. В тот вечер Надя потеряла всякий стыд. Бросалась на него и лежала на его груди до зари. Она впала в такое бешенство, что даже не заметила, как муж охладел, отдалился от нее, хотя и пытался все это скрыть. Когда, наконец, утомившись, она заснула, Репнин отошел к окну и долго стоял там. Ему казалось, что он уже никогда не сможет лечь и уснуть.
ГОД ЧУДЕС
Праздник рождения младенца в Иерусалиме и встреча Нового года оказались весьма кстати русскому эмигранту в Лондоне, решившему скрыть от жены свое увольнение со службы. Увольнение из подвала, в котором он провел почти два года и который, словами Мольера, называл — «мой мрачный угол». — «Mon coin sombre».
Он умолчал, что снова выброшен на улицу, снова остался в Лондоне без работы, без средств. Каждое утро он по-прежнему якобы на службу уходил из дому.
Он не сказал ей о том, что с ним произошло, не потому, что считал это позором, который надо скрывать, чем-то таким, чего надо стыдиться или о чем следует сожалеть, а просто потому, что ему уже надоело признаваться в своих неудачах здесь, в Лондоне. Все, что он пережил в течение последних трех лет, казалось ему нелепым, глупым, смешным. Несправедливым и бессмысленным.
Да и сам этот огромный город, в котором он обитал уже семь лет среди четырех, восьми, четырнадцати миллионов мужчин и женщин, которых он не знал и которые не знали его, казался ему лишенным всякого здравого смысла. Если б вокруг него мельтешили не люди, а, положим, муравьи, — все было бы естественно, он просто решил бы, что видит некий сон о насекомых. И разве то единственное, что он может сделать, чтобы помочь любимой жене, — это расстаться с ней, отправить ее к тетке, в Америку — разве это не безумие? Наполеоновское решение — тщетное и бессмысленное. Логически его существование должно было бы завершиться самоубийством — а чем же еще? Французская мелодрама, разыгранная русским эмигрантом. Подобно стольким эмигрантам, рассказы о которых он слышал.
Надя, бедняжка, теперь ежедневно ездила со своими куклами-эскимосами к старой графине Пановой, в Box Hill.
С помощью старухи эскимосы расходились хорошо. Надя, бедняжка, хотела жить.