Странно, но в жизни мужчины нередко одновременно существует несколько объектов влюбленности, так же возникают параллельные чувства и у полюбивших девушек и женщин. Мария Петровна — Надя это знала — любила Репнина, а случайно сошлась с Барловым. Ее любовь к Репнину была необъяснима и протекала как-то незаметно, что не лишало это чувство глубины и трагизма. Надя обрела спокойствие лишь тогда, когда они расстались с теткой в Праге.
Таким образом, в ту зиму, в Лондоне, супруги тихо, уединенно, будто двое влюбленных, встретили русский Новый год.
Но вскоре после праздников мир и покой обитателей квартиры на восьмом этаже нарушила жена доктора Крылова. Ей стало известно, что Репнина уволили из лавки поблизости от дворца Сент-Джеймса. Как-то она тщетно пыталась разыскать Репнина и, не найдя его, отправилась в лавку Лахуров, где ей и сообщили, что Репнина в лавке нет и больше не будет. Разве Наде об этом не известно? — спросила миссис Крил по телефону. Но это же ужасно! — воскликнула корнуоллка. Капитан Беляев сказал ей, что князь Николя, мол, теперь узнает, что значит оказаться безработным иностранцем в Лондоне. Мистер Фои к тому же добавил, что сейчас, мол, у князя будет достаточно времени, чтобы слушать Москву. Разве это не страшно? Вот каковы мужчины!
Им с Надей надо встретиться, поговорить. Что делать, что же делать? Надо как-то помочь Репнину. Help. Help.
В первую минуту Надя в оцепенении не опускает трубку, она словно грезит во сне. Кто это говорит? Кого уволили? Почему? Муж ей ничего не сказал. Что надо этой англичанке? С кем встретиться? Зачем им встречаться?
Затем опускает трубку, холодную, белую, будто кость скелета. Чувствует, как дрожат руки. Как колотится сердце. Кто говорил с ней сейчас по телефону?
На улице уже вспыхивали фонари. Было сумрачно. Начало седьмого. Где же он сейчас?
За спиной, на столе маленькая рождественская елочка, увешанная сладостями и пестрыми фонариками, как принято украшать елку для детей.
Он ей ничего не сказал. И она решила ни о чем его не спрашивать. Казалось, его отняла у нее другая женщина. Нет, она не будет ни о чем спрашивать. Она годами ни о чем его не спрашивала. Ни куда они едут, ни зачем едут, ни что их там ждет. Не спрашивала ни в Праге, ни в Милане, ни в Париже. Все это было так непонятно. Он работал чертежником в министерстве, в Праге. Затем продавал картины и медали в Милане. Занимался и продажей русских икон. Затем в казацком костюме стоял у входа в ночном заведении в Париже.
О чем она могла его спрашивать?
Почему они все время живут среди чужих? Почему не живут как другие, почему они так несчастны? Почему ему всегда не везло? Ни чертежником в Праге, ни продавцом медалей в Милане, ни казаком в Париже? Вначале у них кое-что было, то, что захватили с собой в Керчи. Украшения, золото, которые понемногу распродавали. Иногда им даже было весело, словно он и Барлов все еще служат в Преображенском полку; случалось, выигрывали в карты. И Барлов и Репнин любили повторять, что даже Пушкин проигрывал и бывал в выигрыше. Подобная жизнь начала ее страшить лишь в Португалии, когда она разболелась.
Она никогда не расспрашивала его и о женщинах — о польках, о русских, которых время от времени видела рядом с ним в Красном Кресте, в Париже. Она ни разу не вскрыла адресованные ему письма. Они утратили многие привычки хорошего тона, воспитанные в них с детства родителями, но сохранили достоинство в браке, в поведении друг с другом.
Почему же он не рассказал ей об этом? Об увольнении.
Почему в последнее время скрывает от нее все тяжелое, горькое?
С того дня, когда он сказал, что относится к ней, как к любимому ребенку, она почувствовала тревогу. Даже решилась на переезд к тетке, в Америку.
Она — не ребенок, но быть ему женой, предаваться страсти, с наслаждением даже большим, чем прежде, теперь теряло всякий смысл. Она — не дитя, и тем не менее ни о чем не хотела его спрашивать. Подождет. В новом году он заметно переменился. Она вспоминает: как раз в день своего увольнения — теперь она это знает — он рассказывал ей о том, что вдруг среди зимы пошел теплый дождь и настала странная непогода, будто наступил потоп в Лондоне. Гром. Сверкали молнии. Затем хлынул ливень и все потемнело. Это так странно, в декабре. А что потерял заработок, что уволен — об этом он тогда умолчал.
Вода, сказал, проникла и в подвал.
Они, говорит, все поднялись наверх, в канцелярию. Итальянец играл на мандолине. Пока дождь не кончился. Пока в Лондоне не зажглись фонари.