На кривой улочке, по которой он сейчас поднимался и откуда был виден собор святого Павла вблизи памятника королеве Виктории — олицетворению английской морали, — располагались лавчонки, в витринах которых, обычно где-нибудь сбоку, были выставлены спринцовки и контрацептивы для мужчин и женщин.
А пройдя эту улицу, он вышел к собору, вокруг которого копошилось множество крупных испанских воробьев и лондонских голубей. Летом возле храма цветут цветы и на расставленных скамейках всухомятку обедают те, у кого на иной обед нет денег, а таких в Лондоне немало. Сейчас скамеек не было, не было и цветов, и ворота в окружающей церковь железной ограде были не заперты. Никто не помешал ему устроиться на одной из огромных каменных глыб, лежащих здесь после бомбардировок.
Он сидел и, доставая из кармана кусочки, обедал.
Церковный двор напоминал запущенный зимний сад. Разглядывая простирающийся перед ним Лондон, он прочитал на здании через дорогу: Tawsons-Leafs LTD. Получи он место в этом доме, он мог бы обедать пристойно, и каждый день. Он оказался бы в самом сердце Лондона, которое всегда пылало и возле которого всегда тепло.
Он бросал крошки для воробьев и голубей. Потом оставил им все, что не доел. А съел он очень мало. Странно, он чувствовал, будто совсем одинок в Лондоне. Сколько же людей, подобно ему, так точно обедали в Лондоне, и в Париже, и в Милане? Он видел их прежде? Сейчас сам принадлежал к той огромной армии человечества, которая кормится всухомятку на улице. «Интернациональный князь», — кричит ему в ухо покойный Барлов.
Через час Репнин уже вернулся на работу.
В следующие дни повторялось одно и то же. Люди спускаются в подвал. Идут пить чай, играют в darts, затем в той же комнате начинают паковать книги на столе. Задают ему вопросы. Привыкает понемногу? Опять весело смеются, видя, как он завязывает узлы. Еще не научился?
В полшестого расходятся.
Через несколько дней он полностью освоился.
Мистер Блюм был доволен новым коллектором и давал ему все больше нарядов. Если Репнин возвращался пораньше, он посылал его к некоторым клиентам с маленькими пакетами книг. В домах со швейцарами его обычно встречали молоденькие горничные или пожилые дамы. Они сами открывали ему дверь и давали чаевые, от которых в первое время он отказывался. Блюм уже по окончании рабочего дня посылал его и на почту с груженной пачками книг тележкой, которую с трудом тащил рабочий. Часть книг отправлялась и в мешках.
В пятницу на следующей неделе произошло небольшое событие. В минуту, когда они с рабочим вносили мешок с книгами на ближнюю почту, какая-то машина остановилась на противоположной стороне улицы. Он заметил в ней синюю форму королевского воздушного флота. В сидящих в машине мужчинах он узнал, во всяком случае так ему показалось, ухмыляющихся Сорокина и Беляева. Когда он остановился, машина тронулась с места.
В следующий понедельник произошло еще одно странное событие. Ему поручили снести французские книги, два альбома с портретами красавиц эпохи Людовика XIV, в дом по соседству, который он знал и где когда-то жил один его знакомый. Дом находился прямо напротив храма святого Иакова. The Albany. Его населяли холостяки. Когда нужная ему дверь открылась и пакет был принят, он за спиной лакея увидел седеющего мужчину в роскошном шелковом халате. Этот человек показался ему знакомым, несомненно знакомым, но он никак не мог вспомнить, где он с ним встречался. Мужчина тоже видел Репнина в дверях одну-две секунды. Он взглянул на него удивленно. Было ясно, что он его узнал.
Лакей взял книги. Дверь закрылась.
Человек его знал, это очевидно, но отвернулся от него.
На следующей неделе лондонская идиллия превратилась в трагикомедию. В коллекторской между мистером Стро и Репниным вспыхнула ссора, которая, правда, завершилась не дракой, но весьма неприятной сценой. До этого инцидента все встречали Репнина весело и сердечно. Но в тот день, войдя в коллекторскую, он сразу почувствовал что-то неладное.
Мистер Стро смотрел на него косо. Раздраженно сделал ему замечание, что он первым возвращается на работу с обеда. Это предательство. Они все — товарищи. По сути дела, мистер Блюм платит им за работу, которую они выполняют до половины четвертого, а упаковку книг им навязали несправедливо. Это, в сущности, не их дело, и за это следует платить особо. Не платят им и за то, что они таскают пакеты и мешки на почту.
Для этого книжный магазин обязан иметь особых людей и особо за это платить. Репнин же с обеденного перерыва приходит и в час, и в два, и в полтретьего, а это непорядочно по отношению к другим. Мистер Блюм уже заявил, что со сбором книг они могли бы управляться до двух. А Репнин еще посмотрит, каково будет работать, когда зачастят дожди, зимой. Они надеются — он по-хорошему подумает над тем, что делает. Им хотелось бы верить, что он так поступил неумышленно, случайно, потому что иностранец. Не следует угождать мистеру Блюму. Будь его воля, он нагружал бы на них книг побольше, чем на ослов. Они слышали, Репнин знавал и лучшие времена, в России он был чем-то вроде лорда, но предавать товарищей не годится нигде, в том числе и в Лондоне, хоть это, как известно, нередко сулит выгоду.