У Репнина отнялся язык. Он стоял бледный как полотно. Потом стал извиняться, он, мол, понятия ни о чем таком не имел. Уверять, что они сами скоро во всем этом убедятся.
Меж тем будто дьявол вселился в его жизнь. Уже на третий день после этого разговора, когда он по сходням вышел на улицу с пакетами книг, чтобы снести их на почту, среди прохожих ему почудилась Надя.
На какое-то мгновение мелькнула перед ним ее горжетка и лицо. И тут же она исчезла в толпе. Он замер как вкопанный на тротуаре, у входа в подвал, и долго не двигался с места.
Он был уверен, что видел свою жену и что она видела его, выходящего из подвала. Она попыталась скрыться так быстро, что даже столкнулась с какой-то дамой, и Репнин уловил лишь цвет знакомого меха на шее жены и ее стремительную походку, которую он также хорошо знал.
Когда позже он возвращался домой, пошел мелкий снег. Он был совсем не похож на тот снег, что выпадает в России, все вокруг завевающий, успокаивающий и умиротворяющий. Скорее это был дождь — холодный, колючий, словно с неба сыпались иголки. Где бы ни жил Репнин, после того как покинул Россию, снег для него всегда олицетворялся с некоей белой тишиной, окутывающей мир, с неким покоем — чистым, исполненным множества невесомых звездочек, падающих на лицо, будто крошечные жемчужинки. В Лондоне, в конце февраля, снег представлял собой слякоть и мутную грязь, на земле, на одежде, под ногами. И трудно было дышать на таком снегу.
Итак, она, повинуясь своему ребяческому желанию посмотреть на мужа за работой, была в магазине. Может быть, и расспрашивала о нем, не застав его во французском отделе. А потом поджидала на улице.
Она вела себя как капризное дитя.
Сегодня Репнин домой не спешил. Он долго шагал до огромного здания в Челзи.
Да, да, она видела, как он выполз из подземелья, она знает, что он снова в подвале, что он соврал ей, будто работает во французском отделе, в своем якобы книжном царстве. Рядом с кодексом Наполеона.
Он снова загрустил. Почему ему так не везет? В чем его вина?
Поднявшись в лифте к себе на восьмой этаж, он застал Надю дома. Она выглядела растерянной и более бледной, чем обычно, но обняла его ласково, как провинившийся ребенок. Она была очень красива.
Он стоял перед ней, опустив голову. Его большие, черные глаза горели странно, лихорадочно. Потом еле слышно проговорил, что видел ее. Он просит никогда больше не делать того, что она сегодня сделала, если не хочет, чтобы в одно прекрасное утро он ушел из дому раз и навсегда, если не хочет, вернувшись однажды вечером домой, застать его мертвым.
Да, да, он не торгует книгами во французском отделе известного лондонского магазина, а снова работает в подвале. Он так называемый коллектор. Это то же самое, что носильщик. Они собирают по городу книги. Его снова надули. Ордынский не виноват. Его тоже обманули.
Она просила ее извинить. Просто замучило любопытство. Она рассчитывала поговорить с ним, купить какую-нибудь книгу, там никто бы не догадался, что они муж и жена.
Проговорила все это с какой-то испуганной, виноватой улыбкой.
Тогда тихо он ей еще раз напомнил, чтобы это было в последний раз, чтобы она не мешала ему пройти до конца тот жизненный путь, который он сам для себя избрал, здесь, на чужбине. Ей надо поехать к Марии Петровне. Он бы скорее согласился видеть ее мертвой, чем нищей старухой в Лондоне. Он — русский. Репнин. Пусть она это хорошо запомнит. Часто можно встретить русских с добрым сердцем, но со слабой волей. Репнины не таковы. И он тоже. Особенно когда речь идет о женщине. В мужчине он более ценит сильную волю, чем способность любить. Он просил ее не появляться в магазине. Она непростительно ребячлива. То, что она сделала, — чистое ребячество, он хочет, чтобы более они к этому не возвращались.
Ужинать он не будет. Не голоден. А чаю бы выпил, с удовольствием. И пусть она расскажет что-нибудь о своем отце, о детстве. Это его всегда успокаивает. О Санкт-Петербурге. Хочется пить. Там, где он работает, чашки почти не моют. Сполоснут — и все.