Он видел, как, не сводя с него глаз, она заплакала, а заметив внизу воду и то, что судно уже значительно удалилось от берега, вдруг как будто бы вскрикнула и закрыла лицо обеими руками.
Репнина до глубины души потряс этот приглушенный крик. Он увидел, как она быстро повернулась и побежала.
На том месте, где только что стояла Надя, уже никого не было.
Она исчезла.
Репнин неподвижно стоял, а корабль все дальше и дальше уходил от берега, разворачивался и, подрагивая, медленно приближался к тому месту, откуда его должны были вывести на рейд. На палубе, где только что стояла Надя, по-прежнему было пусто.
Репнин не двигался, может быть, еще с четверть часа.
Он чувствовал, что все тело его сковал холод и ноги стали тяжелые, будто колоды. Он не покидал набережную добрых полчаса. Ушел, когда ему сказали, что он мешает работе крановщиков. Оставалось всего два поезда для возвращения в Лондон.
В ожидании поезда он зашел в вокзальный буфет, чтоб в тепле скоротать время. Там было полно народу и очень душно. Все пили стоя. С трудом в одном из уголков ему удалось найти место и сесть. Никогда в жизни, ни на войне ни после нее, Репнин не терял присутствия духа. Даже под огнем. Даже когда в Одессе он должен был бежать по улице, перескакивая через трупы. Во время войны он был молод, и мозг его работал четко, как часы. Чтобы ни происходило вокруг него, он мог вынести, мог все повторить сам, будто рассказ, выполнить как задание или приказ, полученный на батарее или в штабе. Четко и точно. Не происходило ничего, чего бы он не понимал, что не мог бы себе объяснить, описать, отделить правильное от ошибочного, хорошее от плохого. Однако сидя в этом буфете у крошечного окошка, из которого была видна часть порта, он почувствовал, что в голове все перемешалось и он не в силах понять, зачем существует этот буфет, зачем какие-то люди входят сюда и выходят, почему одни молчат, а другие болтают и почему все пьют. Наблюдая за тем, как они смешно и торопливо глотают, закинув вверх голову и устремив в потолок глаза, он только заключил, что пьют они не воду, но объяснить себе, зачем это делают, не мог. Было неясно и то, о чем они спрашивают друг друга и что отвечают. Когда среди этих докеров, матросов и мелких служащих какой-то мужчина начал яростно кричать, Репнин был поражен. Он не мог понять, что хочет этот человек.
Вдруг ему показалось, что он возвратился в Париж, что, как прежде, сидит в каком-то бистро, в предместье, но он тут же очнулся — вокруг был совсем другой мир. А в общем в этом буфете было тихо, и смех раздавался возле того или иного столика неожиданно, будто взрыв, и тотчас стихал. Потом те, что хохотали, поднимались и выходили, молча. И тут он заметил группу людей на телевизионном экране возле дверей, и ему мерещилось, будто только что вышедшие люди исчезли где-то в самом телевизоре. Вероятно, оттого, что он был хорошо одет и отличался от собравшихся в буфете людей, какая-то женщина, когда он встал, пристально посмотрела на него. И он заметил ее, правда, уже тогда, когда мужчины вокруг были пьяны. Однако подвыпившие выходили тихо, спокойно и вполне прилично. Кроме одного, большеголового, который с трудом пробирался между столами, будто заблудился в некоем лабиринте, и тихонько шептал ругательства. Когда тот уже был в дверях, Репнин взглянул на часы и, хотя до поезда оставалось еще полчаса, поднялся.
Он вышел в сгущающиеся сумерки.
Направился к своему поезду и беспрепятственно прошел на перрон. Сел на скамью. Словно перед ним был тот телеэкран из буфета, Репнин видел корабль, на который посадил Надю, видел, как он удаляется от причала в море, в полумраке. Удивительно, в памяти со всеми деталями запечатлелась ее каюта, даже обои, как будто это были артиллерийские таблицы, которые он запомнил на всю жизнь, а память у него всегда была отличная.
Надина каюта с круглым окошком-иллюминатором на высоте четвертого этажа над водой располагалась прямо под палубой. До самой Америки она могла смотреть из своей каюты в это окошечко, не подымаясь с постели, и видеть только воду, глубокую воду. Океан. Словно корабль плывет не ПО океану, а В океане. Он помнил и цветы на столике. Он воображал себе, как она ходит по этой каюте, будто по их комнате на восьмом этаже. У него возникло совсем бредовое ощущение, что она тут, близко. Только лицо, которое он сейчас перед собой видел так ясно, точно она сидит рядом, в поезде, показалось ему мертвым, и ее открытые глаза, такие знакомые, были сейчас мертвыми, невидящими. Ему стало жутко.