Он узнает, что сейчас на их родине, за которую они проливали кровь, сотни тысяч безработных.
Раньше Репнин об этом как-то не думал.
Чиновник, который его в тот день допрашивал и просматривал его документы, дал ему целую стопку карточек с предложениями работы. Пусть все разузнает. Надо попробовать.
На первой бумажке (все бумаги, бумаги) требовался человек, который мог бы «урегулировать возникшие на стройке разногласия между строителями и покупателями новых домов». При этом, как указывалось далее, необходимо «отказаться от всякого высокомерия в переговорах и, главное, уметь быстро писать письма». Вот что в этой работе прежде всего требовалось. Репнин отправляется по указанному адресу, но по пути просматривает и другие предложения со своей обычной горькой, иронической улыбкой. Молча. Ему дали адреса и, следовательно, он должен везде побывать. Преимущество, как указывается в бумаге, имеют те, кто живет по ту сторону Темзы. И пусть поспешит. Так ему было сказано.
Указанная во второй заявке работа состояла в подыскании в Лондоне квартир для матерей-одиночек. Приложен адрес нанимателя: «Национальный комитет защиты матерей-одиночек и их детей». Тоже надо спешить.
Требуется также секретарь гольф-клуба в Мур-парке. В обязанности секретаря входит организация клубного ресторана. Дают адрес и номер телефона. Говорят, он прямо-таки рожден для этой работы. Судя по его бумагам. Он должен тотчас же туда звонить. Ехать туда как можно быстрей.
Он тотчас же звонил.
Сразу же являлся по адресам лично.
Он не пропустил ни одной карточки.
И везде ему ответили, что произошло какое-то недоразумение. Заявки давно устарели. Повсюду уже нашли то, что им требовалось.
Тогда Репнин долго сидит на скамейке на другом берегу Темзы, невдалеке от дворца Кентерберийского архиепископа и смотрит оттуда на Лондон и на Темзу. Темза течет спокойно. Только около полудня он возвращается на биржу.
Измученный, Репнин пытается утешить себя тем, что он не бездомный, что все-таки есть у него маленькая квартирка на восьмом этаже, да к тому же вдруг понимает, что есть и жена, плывущая где-то посреди океана. На бирже оправдываются, говорят, все заявки получены ими только сегодня. Просят приехать на следующий день. Не терять надежды.
А затем сообщают то, на что он уже никак не рассчитывал. Ему объясняют, что сейчас, как безработный, он имеет право получить часть денег из подоходного налога, который выплачивал, когда состоял на службе. Возвращают ему двадцать фунтов и несколько шиллингов. И такое случается. Случается такое и с лондонскими автоматами. Бросит человек шиллинг в автомат, а автомат проглотит и ничего не выдаст. Тогда, а в Лондоне это уже вошло в обычай, надо отвесить механическому вору хорошую оплеуху, и если потом нажать на кнопку, автомат начинает изрыгать монеты, сыплет целый поток шиллингов. Надо сказать, это удается не всегда, но тем не менее и так бывает. Немало надо пожить, набраться терпения, ожидая такой удачи. Сто раз мимо, зато в один прекрасный день — на тебе. В тот день Репнин приплелся к себе домой невеселый и усталый, ему страшно хотелось спать. Между тем лифтер сообщил, что его разыскивает приятель. Звонил уже несколько раз. Какой-то поляк. Граф Тадеуш Ордынский. Тогда Репнин звонит Ордынскому. Тот спрашивает, верно ли, что Надя уехала?
Репнин сквозь сон отвечает: да, она действительно уехала, и дает Ордынскому Надин адрес, вернее, адрес ее тетки Марии Петровны. Поляк смеется и спрашивает, как себя ощущает Репнин в роли соломенного вдовца? Теперь ему следует перевоплотиться в Наполеона. Ордынский преклонялся только перед Наполеоном. Всегда твердил, что надо брать пример с Наполеона.
Репнин Наполеона не признавал. Под Ватерлоо, говорил он, этот идол французов, спасаясь от смерти, убежал без шляпы, а что еще хуже, бросил свою саблю. Император! Оставил саблю врагу, а это позор.
Ордынский же доказывал, что это выдумки, легенды. У Наполеона были дела поважнее. Он спешил в Париж, чтобы спасти Францию и себя. Империю. Главное — это воля. Наполеон обладал железной волей.
Желая окончить бессмысленный разговор, Репнин говорит — он прежде всего русский. Заявляет, что ему отвратителен эгоизм Наполеона. Что лично до него, то он типично русский, и воля у него русская, слабая. В русском человеке велико страдание. Воля не может преобразовать мир. Страдание может. Из французов под Ватерлоо ему симпатичен единственно маршал Ней. Под Ватерлоо только маршал Ней был таким, каким следовало быть под Ватерлоо. Ему нравился Ней.
Ордынский смеется и предлагает встретиться, завтра.